Я видел то, чего мой главный технолог видеть не мог.

Ритуальный зал под Чёрным Вигвамом. Платформа посреди рунного круга, и на ней тело, которое механизмы резали, жгли и кололи в произвольном порядке, меняя боль, чтобы жертва не успевала к ней притерпеться. Установку эту спроектировали не в приступе ярости, а спокойно, за чертёжной доской, вписав в неё расчёт: тело регенерирует, значит, страдание можно длить бесконечно, и надо только следить, чтобы оно не приедалось. Автора этой безумной пыточной машины звали Леон Маршан. Двадцать лет он лично вёл эти исследования: резал, обескровливал, травил, заражал, вёл журналы наблюдений и правил протоколы серий.

Истязал он моего младшего брата.

И вот меня просят снять этого человека с каторги, отмыть, одеть в чистый халат, посадить в тёплую лабораторию, поставить перед ним оборудование, за которое любой европейский учёный отдал бы полжизни, и платить ему за работу.

Хуже всего была даже не эта картина, а асимметрия, от которой у меня всякий раз сводило челюсти: Маршан не знал, кого держал на своём столе. Для него это был «объект», уникальный регенератор, набор клеточных паттернов и живая монография, которую он собирался однажды написать. Двадцать лет он кромсал моего брата и ни разу не подумал, что у тела на столе вообще может быть родня. А я знал…

Александр всего этого не понимал и потому не отступил.

— Позвольте я скажу, а вы потом меня выгоните, — он поднял папку с пола и накрыл её ладонью, и голос у него стал жёстче. — Я не собираюсь его обелять. Я читал протоколы, которые вывезли из Детройта, и я знаю, кто такой Леон Маршан. Он палач, и палач без совести и даже аффекта, на который можно списать многое, что мне противнее всего. Только я говорю не о прощении. Я ведь говорю о том, куда деть его голову.

— На плаху, — мрачно обронил я.

— Можно и на плаху, — согласился он неожиданно легко. — Тогда его знание уйдёт вместе с ним, и мы останемся при своих. Он на каторге, Ваше Высочество, и там он не искупает свои деяния, там он просто разлагается вместе со всем, что у него в черепе. Это чистый убыток. Мы платим за его содержание, охраняем его от других каторжан, а взамен получаем ноль пользы.

— Продолжай.

— Теперь гвардия, — Александр загнул второй палец. — Ваши бойцы участвуют в разных операциях, продвигая наши стратегические интересы. Они поучаствуют в следующей войне или Гоне, и в том, что за ним, и я хочу дать им не треть прибавки, а вдвое. Пусть то, что придумали палачи, послужит тем, кого они резали. Никакая это не милость и не награда за таланты, а самое настоящее ярмо, как вы и сказали: Маршан будет считать формулы для людей, которые его ненавидят, до самой смерти, и умрёт над бумагами, а не в мягкой кровати, окружённый благодарными учениками.