— Он получит лабораторию, — моё упрямство потихоньку сдавало перед его аргументацией.

— Он получит стол, стул и надзирателя за спиной, — отрезал алхимик. — А ещё он получит то, чего заслужил: чужую волю над собой. Сколько лет он причинял другим боль, а теперь его разум будет считать по чужому приказу, и деться ему от этого будет некуда. Если такое зовётся наградой, то я неправильно понимаю это слово.

Он перевёл дух и добавил спокойнее:

— Использовав их, мы точно выйдем из тупика, Ваше Высочество. Ту первую формулу Гильдия потом переделала. Вторую версию поставили Архимагистру Крамскому, вашему покойному противнику, и работала она уже иначе: прибавки больше, а разбирала она бойца медленнее.

— Насколько медленнее?

— С чужих слов я бы вам этого не сказал, — Александр наконец заглянул в свою папку. — Цифры называл сам Неклюдов, на допросе, они лежат в протоколах барона Коршунова, и я их читал. Три четверти прироста по всем показателям разом. Побочки при этом заметно легче, чем у первой.

Разница между двумя склянками, Елецкого и Крамского, была не бумажная, я ощущал её на собственной шкуре.

— Половину лестницы они сложили за нас, — алхимик закрыл папку. — Я прошу пустить меня к тем, кто эти ступени клал, и достроить верх, а не начинать от земли и не идти пять лет вслепую.

Я смотрел на него и молчал.

Довод был честный, и подан прямо, и в этом заключалась главная его сила. Он не льстил мне, не заходил сбоку и не искал, за какое мягкое место меня удобнее взять. Попробуй он это, я вышвырнул бы его из кабинета и, вероятно, из Бастиона, потому что человека, который начинает со мной подобную игру, я перестаю уважать в ту же минуту. Александр давил в лоб своим единственным оружием: пользой дела.

И по сути он меня убедил. Мешали согласиться лишь злая брезгливость и память о том, как выглядел мой брат, когда я снимал его с той платформы.

Я поднялся, шагнув к схеме уровней на стене и постоял перед ней, повернувшись к алхимику спиной.

Доверять этим двоим я не собирался никогда и ни в чём, да и незачем. Повесим на них магическую клятву, ведь та не спрашивает согласия сердца, а просто не даёт нарушить своё слово, и не родился ещё человек, который её обошёл. В дополнение к клятве становится охрана, и поставить её можно так плотно, что арестант забудет, как выглядит небо.

Убедило меня и ещё кое-что.

Синеус, узнав, что Маршана взяли живым, не потребовал его голову. Он спокойно обронил, что француз полезнее живой, и прозвучало это как оценка трофея, а не как слово жертвы, у которой отняли бесценные годы. Я тогда промолчал.