— Это я о вас уже понял.

Ему было неловко, и неловкость свою он прятал за этой деловитостью, и мешать я ему не стал.

Магнат Демидов согласился дать письменные показания, и это было даже надёжнее личной явки. Он связан магической клятвой не злоумышлять против меня, и это гарантировало, что там он не воткнёт какую-то подлянку. КУпец Золотарёв прислал бумагу к утру, без разговоров и без просьб.

— Теперь о рисках, — Стремянников снял очки, и по этому движению я понял, что сейчас будет неприятное.

— Слушаю.

— Судьи. Кто именно сядет в зале из текущей двадцатки, не знает никто, включая самих судей. Значит, состава мы не предскажем и людей не подготовим. Раз.

— Дальше.

— Ответчик попробует развернуть против нас зал.

Он потёр переносицу.

— Долгоруков не станет выгораживать графа, ему на графа плевать. Он будет защищаться сам, и защита его будет в том, что перед Палатой стоит не князь Рязани, а вопрос: можно ли верить человеку, при котором у людей прорезается поразительная искренность. Они превратят процесс над укрывателем в процесс над вами.

Пусть…

Они хотят вывести меня в центр зала, и заставить оправдываться на всё Содружество. Значит, я выйду в центр зала, положу на стол бумаги, но сделаю так, что оправдываться будут уже они.

— Пусть пробуют, — я отвернулся от окна. — Мне же удобнее. Я всю жизнь предпочитал драку при свидетелях драке в подворотне.

Стремянников хмыкнул и стал собирать бумаги.

Обращение ушло в Переславль на следующее утро, с его помощником Тихомировым, который умудрялся успевать везде. Секретариат Палаты на острове принял нашу папку, прошнуровал, пронумеровал и выдал расписку с тяжёлым оттиском свинцового цвета.

Дело было принято. Дальше очередь, жребий и день заседания.

Ждать пришлось одиннадцать дней.

Накануне заседания я поднялся затемно, побрился, и вышел во двор в половине шестого, чтобы отправиться в Кострому с деловым визитом к ландграфу Черкасскому.

Ноябрьское утро было холодное и чистое, с инеем на брусчатке. Вертолёт стоял на площадке, и лопасти его были неподвижны, и вокруг машины отчего-то не суетились техники.

Пилот Галиев шёл мне навстречу от ангара медленно и тяжело, без обычной перед вылетом бодрости, и уже по одной этой походке я понял, что услышу нечто дурное. Фуражку он нервно крутил в руке.

— Ваше Высочество…

— Да?..

— Не полетим мы.

Я остановился и оглядел его с ног до головы. Здоров, трезв, машина цела — я видел её отсюда.

— Причина?

— Керосина нет, — Галиев смотрел мимо меня, на брусчатку. — В баках сухо. Я на склад, а на складе руками разводят: не отгрузили. Я в Казённый приказ, там говорят, сегодня ничего не пришло.