Он замолчал.

Я стоял, испытывая злость дурацкую и совершенно бесполезную. Меня останавливал не какой-то там враг. Меня не заваливали засекой, не жгли мосты, не резали гонцов. Всё, что встало между мной и целью, это пустая цистерна и пустой склад.

Что-то не сошлось в чужих бумагах за четыреста километров отсюда, и Великий князь потопал к машине.

— Гаврила! — рявкнул я через двор. — Заводи. Поедем так.

— До Корстромы четыре часа, Прохор Игнатьевич, — осторожно заметил подбежавший гвардеец.

— Значит, выезжаем сейчас.

Я уже шагал к воротам, застёгиваясь на ходу.

— И вот что. Найдите мне к вечеру человека, который объяснит, куда делся керосин. Не виноватого. Того, кто знает.

Тогда я ещё думал, что это разговор на десять минут.

* * *

Ноябрьская степь вокруг слободы Котово сияла плоской белизной до самого горизонта. Ветер тянул с востока, мёл позёмку и нёс вместе с ней слабую нефтяную горечь. Ефим Дроздов лежал на гребне пологой гряды, вжавшись в снег, и смотрел вниз.

Промысел он знал так, что мог бы пройти его насквозь с завязанными глазами. Огни стояли двумя неровными нитками вдоль главной дороги, между ними медленно кланялись станки-качалки, и над всем этим, далеко к северу, горел факел. Попутный газ жгли круглые сутки, и пламя моталось на ветру, длинное и рыжее, как рваный флаг. Одиннадцать лет Ефим ходил под этим факелом на смену и обратно. Он помнил, как в шестьдесят третьей скважине заклинило всасывающий шток и как мастер Кузьмин орал на всю площадку, что сгноит того, кто это сделал. Виноватым тогда назначили Ефима. Разбираться никто не стал, потому что мастер имел уважаемую должность, а буровик — всего лишь кувалду, и с промысла Ефима вышибли с такой репутацией, что после неё его не взяли бы даже дороги мести.

Рядом ворочался Гриша, дышал в ухо и никак не мог улечься.

Парня Ефим позвал сам, и никто его за язык не тянул. Гриша приходился сыном одному ряботяге, с которым Ефим восемь лет отстоял в одной смене, пока того не задавило насмерть трубой на пятой скважине. Вдова осталась с четырьмя детьми, старший болтался без работы вторую зиму, и на промысел его не брали. Одному с арматурой было не управиться, и было не до жиру — взял с собой того, кого мог взять.

— Лежи ровно, — не поворачивая головы, бросил Ефим. — Снег под тобой скрипит на всю степь.

— Холодно, — парень подтянул колени к животу.

— Через час согреешься.

Пятеро других лежали чуть выше по склону, отдельно, и Ефим их не трогал. Этих людей он не нанимал и приказывать им не мог: их прислал заказчик, своих, отдельно от Ефима, и старшим над ними шёл коренастый Кирьян с приплюснутым носом и спокойными, ничего не выражающими глазами. За две ночи пути этот человек сказал Ефиму от силы двадцать слов, и все по делу. Оружие они несли под куртками и двигались тихо, ставя ногу с пятки, и вот это Ефиму особенно не нравилось. На промысле так не ходят.