— Вот сюда мы и войдём, — говорил тогда он, тыча прутиком. — Тихо, между обходами. Сорок минут наши. Управимся.

Кирьян слушал внимательно, кивал и ни разу не перебил.

Теперь, лёжа на гребне, Ефим смотрел, как по нижней дороге, покачивая фонарём, идёт патруль, и ждал, когда тот скроется за складами. Патруль скрылся. Ефим потянулся за мешком с инструментом.

Кирьян положил ему руку на плечо и мягко придавил обратно к земле.

— Лежи.

— Сорок минут, — прошипел Ефим. — Ты хоть понимаешь, что мы…

— Лежи, — повторил Кирьян и, поднявшись на четвереньки, махнул своим.

Дальше Ефим просто смотрел.

Они пошли не в низину. Они пошли на вышку, четверо разом, растянувшись цепочкой, и шли быстро, пригнувшись, ставя ногу мягко, по-волчьи, и снег под ними не скрипел. Прожектор на вышке крутанулся, ушёл в сторону и больше не вернулся. Собаки не залаяли ни разу, и Ефим только потом сообразил, что собак сняли ещё раньше, до того, как он вообще поднял голову.

У караулки вышло долго и грязно. Дверь была изнутри на щеколде, и её выдавили плечом, и внутри что-то опрокинулось, звякнула жестяная кружка, кто-то коротко, сдавленно охнул. Потом стало тихо. Всё заняло, наверное, полминуты.

Ефим спустился следом за Гришей, ступая на ватных ногах, и остановился у распахнутой двери.

Внутри всё ещё горела керосиновая лампа. На столе лежали карты рубашкой вверх, и стоял чайник, и от него ещё шёл пар. Один из караульных сидел, завалившись на бок, и голова его была неудобно, неправильно вывернута к плечу. Второй лежал у печки лицом вниз, и из горла его сбоку толчками била кровь. Третьего вытащили на крыльцо, и он лежал на утоптанной земле, раскинув руки, и в свете лампы Ефим увидел его удивлённое лицо.

Игнат Сомов. Слесарь с промысла, косой на левый глаз, вечно занимавший до получки и всегда отдававший. У него была жена в слободе и трое ребятишек, и он подрабатывал сторожем, потому что на слесарское жалованье трое ребят не растут.

Снег под ним подтаял и покраснел, и от тела ещё шёл пар.

Ефима согнуло пополам, и его вырвало прямо на крыльцо, желчью, потому что со вчерашнего дня он ничего не ел от нервов. Он вытер рот тыльной стороной ладони, выпрямился и повернулся к Кирьяну, и голос у него сорвался на хрип.

— Какого хрена⁈ Уговор был без крови! Слышишь⁈ Без крови, мне так и сказали, я потому и…

— Тебе так и сказали, — легко согласился Кирьян.

Он говорил ровно, без злости, деловито обтирая руки о какую-то тряпку.

— Тебе сказали, чтобы ты шёл спокойно и не дёргался всю дорогу. Люди вроде тебя, если им сразу сказать правду, начинают думать. А от думанья у них трясутся руки, и они совершают глупости. Твоё дело железо. Оно вон там стоит. Иди им займись.