Гриша стоял в двух шагах, белый, как извёстка, и смотрел на Игната, и рот у него был приоткрыт.

— Гриша, — сказал Ефим. — Гриша, смотри на меня. На меня смотри! Бери мешок. Пошли.

Он взял парня за плечо, развернул и толкнул в сторону низины. Больше делать было нечего. Оружия у них всё равно не имелось, а бежать по голой степи от пятерых вооружённых головорезов — глупость, за которую платят сразу.

Работал он зло.

Злость эта была кстати, потому что вставала она между ним и тем, что осталось в крови на крыльце, и Ефим держался за эмоцию, как за костыль. Коренную задвижку семнадцатой он закрыл первой, до упора, до глухого стука: скважина села, и ёлка над задвижкой умерла. Дальше он взялся за боковой отвод — подтянул ключ, налёг всем телом, сорвал резьбу и выбил шпиндель. Кувалдой, обмотанной в три слоя мешковиной, он согнул отвод набок, потом взялся за фланцы. Металл шёл тяжко, гайки прикипели за годы, и приходилось налегать вдвоём.

Гриша работал молча и не слушал его.

Ефим это чувствовал. Парень делал всё как надо, подавал ключи, держал, упирался, и при этом умом его тут не было. Он остался там, на крыльце, у красного снега, и руки его двигались сами, отдельно от головы.

— Восемнадцатая, — сказал Ефим, отдышавшись. — Слушай сюда. Коренную закрываю я, ты стоишь и не лезешь. Как сяду, начнёшь с дальнего отвода, вот с того, что смотрит на дорогу. Бьёшь в шпиндель, не по корпусу. И запомни, Гришка: ниже коренной у нас ничего нет. Она одна между нами и пластом. По ней не бить ни в коем случае.

— Не бить, — эхом отозвался собеседник.

Коренную задвижку восемнадцатой Ефим посадил сам, навалившись на штурвал всем весом, и подёргал его, проверяя. Скважина замолчала. Ключ на дальний отвод нужен был большой, а большой остался в мешке у обваловки, и Ефим пошёл за ним, бросив через плечо, чтоб не начинали без него.

Дальше он восстанавливал по кускам, всю оставшуюся жизнь, и всякий раз получалось одно и то же.

Гриша не стал ждать. Ему явно хотелось одного — добить это железо и уйти с промысла, где перебили кучу людей. Он уже стоял у ёлки с кувалдой, и, пока Ефим шарил в мешке, он замахнулся и ударил не по дальнему отводу, а на полметра ниже, по маховику коренной задвижке. Ударил хорошо, от плеча, вложив в удар всё, что накопилось у него в груди за последние двадцать минут. Штурвал со звоном слетел прочь, кувыркаясь в воздухе. Шпиндель вырвало из гнезда вместе с резьбой, и клин, ничем больше не удерживаемый, выбило из седла пластовым давлением.

Скважину открыло, да ещё как.

Сперва был звук, низкий и тяжёлый, идущий откуда-то из-под ног, из глубины, и земля дрогнула. Потом ударило.