Из устья вышел столб чёрной жижи, вышел с рокотом, разом, и поднялся выше сторожевой вышки, и распустился наверху грязным веером. Нефть с газом шла под таким давлением, что буферную заглушку сорвало с ёлки и унесло куда-то за склады. На Ефима обрушился тёплый, липкий, вонючий дождь. Он захлебнулся, отплёвываясь, вытер глаза рукавом и понял, что рукав тоже в нефти, и что вытирать нечем, и что кричать бесполезно: над устьем стоял паровозный рёв на сотню котлов сразу, и человеческий голос в нём тонул без остатка.

Он всё-таки закричал.

— Наверх! Наверх, по склону, газ низом идёт! Гриша! Бегом, мать твою, бегом!

Газ он чуял кожей, всей мокрой, липкой кожей лица. Тяжёлый попутный газ не поднимался вверх, а стелился по земле, растекался невидимой рекой, заполнял низину до краёв, и в этой низине сейчас стояли восемь человек, и никто из них, кроме Ефима, не понимал, во что они встряли по самое горло.

Воздух загустел и зазвенел. Дышать стало нечем; каждый вдох царапал горло изнутри и не приносил ничего, кроме сладковатой дурноты. Головорезы, чёрные с ног до головы, шарахнулись врассыпную, кто куда, и сам Кирьян орал на них, и его тоже не было слышно.

Ефим полез вверх по склону, срываясь на мокром снегу и загребая его руками, и через плечо увидел Гришу.

Парень стоял внизу, у самого устья, в середине этой невидимой реки, и держал в руках кувалду. Он смотрел на фонтан, задрав голову, и лицо у него было пустое и удивлённое.

Кувалда выскользнула у него из мокрых пальцев и упала на стальную площадку.

Первым пришёл свет. Он не вспыхнул, а раскрылся, снизу вверх, беззвучно, и низина налилась ровным белым сиянием, и Ефим успел увидеть, как это сияние катится по снегу прямо к нему.

Звук он потерял сразу: уши заложило напрочь, и мир оглох.

А следом ударило.

Ефима сняло со склона и швырнуло вверх, как мешок, и он летел, и не понимал, что летит, и упал спиной на мёрзлые камни в двух десятках шагов выше, и от удара из него вышибло весь воздух разом. Он лежал, разинув рот, беззвучно хватая губами то, что осталось от ночи, и не мог вдохнуть. Над ним катилось что-то огромное, горячее, плотное, вжимающее в землю; оно шло сплошной стеной и волокло за собой снег, куски железа и мёрзлый щебень. По спине проехало, как тёркой. Где-то в этом грохоте, которого он не слышал, сложилась ближняя сторожевая вышка.

Гриша умер раньше, чем кувалда легла на настил. Эту мысль Ефим выстроил себе позже, когда разбирал ту ночь, и потом держался за неё много лет. Парня не сожгло. Его убила волна, ударившая из середины низины во все стороны разом; она смяла его и бросила, и то, что после этого лежало у стальной площадки, было уже не опознать.