Часы в углу отбили два, и тогда он заметил, что сбился со счёта.

Шаги под окном пропали. Свечин подождал, вслушиваясь до звона в ушах. Перекличка постов, положенная каждые полчаса, не случилась. Он нашарил магофон и вызвал старшего охраны: в трубке тянулись длинные гудки, ровные и безразличные.

Злость пришла раньше страха, потому что злость оставалась последним прибежищем хозяина. Распустились, дармоеды чёртовы! Получили двойное жалованье за эту неделю, и всё одно дрыхнут на постах; утром он разгонит всю смену до последнего человека. С этой спасительной мыслью боярин подошёл к окну и отодвинул штору.

Двор лежал перед ним как на ладони. Фонарь над воротами горел ровно, караульная будка стояла пустой, молчали и сторожевые псы. Зверюги, поднимавшие брёх на каждую тень и каждого копошащегося ежа, молчали все разом. Боярин купил этих злых кобелей втридорога и держал их именно на случай непрошеного ночного гостя, и то, что в решающий момент они впервые в жизни повели себя тихо и воспитанно, показалось ему практически личным оскорблением. Поднявшаяся было злость растаяла: людей можно купить, собак нельзя. Что-то было нечисто.

Свечин отступил от окна. Лампа горела ровно, кабинет был тот же, что и час назад, и всё-таки что-то в нём разладилось. Тень от книжного шкафа лежала не там, где ей полагалось: длиннее положенного и против света. Он списал это на бессонницу и опустошённый графин, моргнул, присмотрелся и почти успел себя убедить. Тень шевельнулась.

Рука сама дёрнула ящик. Пистолет лёг в ладонь привычной тяжестью и не дал ни капли уверенности: ствол ходил ходуном, и тело поняло раньше разума, что железо этой ночью ничего не решает.

У окна возник женский силуэт. Свечин вскинул оружие, и в ту же секунду от двери раздалось негромкое:

— Не туда смотрите.

Он рванул ствол на голос. У двери никого не оказалось. А затем на горло сзади легла плоскость лезвия, холодная и очень неподвижная, и тот же голос произнёс над самым ухом:

— Оружие на стол, Ваше Благородие. Ме-е-е-дленно.

Пальцы разжались сами. Пистолет стукнул о столешницу, и только теперь Свечин краем глаза разглядел гостью. Женщина с кошачьей повадкой, пепельные волосы до плеч, на поясе ножи в потёртых ножнах. В глазах у неё не было ни угрозы, ни азарта, вообще ничего из того, что он привык считывать по чужому взгляду.

Она чуть повела рукой, и лампа на столе не погасла, а утонула. Свет отступил к фитилю и сжался в дрожащую точку, тени по углам налились и двинулись к середине комнаты, и на несколько долгих секунд боярин остался в темноте, какой не бывает в жилом доме, где всегда сочится хоть отблеск с улицы. Здесь не осталось ни искры. В этом мраке не было ни стен, ни двери, ни спасительного ящика стола, был только ровный женский голос где-то рядом, и боярин ясно, всем нутром понял, что здесь с ним сделают всё что угодно, а он и вскрикнуть не успеет. Потом чернота нехотя отползла обратно к углам, фитиль снова разгорелся, и от возвращённого огонька стало ещё страшнее: ему показали, что свет оставляют из милости.