Бояре переглянулись, взвешивая мои слова. Я видел, как в их головах поворачивается сказанное. Обещание «не тронет» развязывало руки и позволяло играть смелее. Обещание «вмешаюсь» делало слишком смелую игру страшной. Оба этих ограничения они унесли с собой, и это меня устраивало.

Когда гости откланялись, я честно подвёл итог. Ни одного голоса этим разговором я не выиграл. Я лишь очертил границы поля, за которые заступать не позволю. Сами выборы предстояло выигрывать Светлане. Моё дело было стеречь землю и не пустить в игру тех, кто привык плевать на правила.

Вскоре по моему зову в комнату шагнули Раиса и Крестовский, прибывшие со вторым отрядом. Я обернулся к ним, но прежде чем отдать приказ, задержал взгляд на тенебромантке.

Матвей держался рядом с супругой, на полшага позади, как поступал всегда: спокойный и чуть-чуть отсранённый, готовый в любой миг перекинуться в трёхметровую тварь с когтями. За жену он стоял насмерть, и это я в нём уважал.

— Боярин Свечин послал вооружённых людей хватать спящих детей… — бросил я Раисе. — Три месяца назад я бы тебя к такому и близко не подпустил.

Прежде она промолчала бы — умела делать это так, что тишина вставала вокруг неё стеной. Теперь такого чувства не возникло. Она ответила не сразу — прислушалась к чему-то в себе, к тому, чего раньше боялась касаться, и только потом заговорила.

— И были бы правы, — ответила она ровно. — Такого, как Свечин, я бы на ленты порезала. Чтобы прочувствовал всё, чего не успел сделать детям.

Крестовский не шевельнулся, только под скулами у него заходили желваки.

— При встрече с таким, как Свечин, я прежде теряла себя. Он переставал быть для меня просто заданием. Становился всем разом: и теми, кто меня когда-то резал, и мной прежней, лежавшей под ножом. Такого я тянула за собой вниз, в темноту, и оттуда уже не находила дороги назад. Анфиса научила меня подходить к этому краю и не срываться вниз. Мне туда больше не нужно, Прохор Игнатьевич. Впервые за долгие годы я это чувствую.

Матвей за её спиной шевельнулся, и суровое его лицо обмякло. Он не сказал ни слова, но я видел, чего это молчание ему стоило: человек целый год держал любимую жену над пропастью голыми руками и только сейчас поверил, что можно разжать пальцы, и она не сорвётся.

— Она с той ночи в Берлине спать нормально начала, — выговорил он вдруг, глухо, ни к кому. — Я уж и забыл, как это, когда она спит.

Раиса обернулась на мужа, и в глазах её стояла безграничная любовь.

Я мог бы и промолчать: они без меня всё поняли. Только человеку иногда надо услышать вслух, что вытащили его не случайно, что он кому-то дорог и важен.