Того, кто увёл княжича, ещё предстояло найти, но долго его отсутствие не продлилось бы. Знамя не прячут в подполе. Знамя поднимают и с гордостью суют всем в лицо. Раз Петра увели, чтобы на него опереться, значит, вскоре покажут его при всех.

* * *

Несколько дней кряду этот голос сочился Петру в ухо из динамика магофона — вкрадчивый, сулящий справедливое возмездие. Теперь к голосу добавилось лицо. Боярин Толмачёв встретил княжича на крыльце усадьбы под Белгородом и склонился в поклоне, глубоком, каким привечают венценосную особу. От родного отца Пётр за всю жизнь не видал и десятой доли такого уважения — тот отделывался скупым кивком через плечо, будто отмахивался от назойливого просителя.

— Ваша Светлость, — титул боярин обронил веско, будто закреплял за Петром законное право на него. — Наконец-то вы под надёжной крышей. Мой дом отныне ваш целиком и полностью!

Челядь увела княжича в лучшие покои. В камине уже гудело пламя, стол ломился от снеди. Впервые за долгие недели Пётр ощутил то, что принимал за справедливость. Здесь вещам возвращали настоящие имена. В отцовском доме он числился дурным мальчишкой на коротком поводке, задвинутым в дальний угол, чтобы не отсвечивал. Под этим кровом — единственный законный наследник, сын оклеветанного князя. Признание, по которому княжич тосковал целую жизнь, ему теперь отваливали пригоршнями, не скупясь. Фальшь этой монеты его не смущала. Изголодавшемуся и подделка кажется краюхой свежего хлеба.

Ужин тянулся долго, и Толмачёв всё говорил и говорил. Он нанизывал фразы одну на другую, ровно, без сучка и задоринки.

— Вотум недоверия, что вынесла Боярская дума, — беззаконие, Ваша Светлость, и всякий честный человек это понимает, — боярин скорбно качал головой, разливая вино по бокалам. — Однако раз уж выборы назначены, к чему ломать копья? Законный наследник всё равно вернёт своё через эту процедуру, тихо и по правилам. А род Толмачёвых встанет рядом верными слугами короны, как встарь при вашем деде.

Пётр слушал и слышал одно: мне вернут трон. Он не слышал другого, того, что стояло за учтивыми словами: править буду я, а ты сядешь куклой на резном стуле.

Мелочи он замечал, но всякую поворачивал в лестную сторону. Магофон у него забрали — «чтобы проверить, нет ли прослушки, Ваша Светлость, целее будете». Выходить из усадьбы не велели — «пока опасно, люди узурпатора Платонова рыщут по городу». Речь для завтрашней регистрации кандидатов написали за него — «набросали черновик, чтобы государь не утруждался по пустякам». Объяснять чужой присмотр заботой Пётр выучился ещё дома: только так и можно было жить рядом с отцом, у которого любой промах оборачивался поркой на конюшне. Клетка вокруг него уже стояла. Прутья её были пока тёплыми на ощупь, и совсем не мешали.