Один солдат тупо шарил ладонью по опустевшей кобуре, будто пистолет мог туда вернуться сам.

— Не там ищешь, — недобро подсказал я.

Кто-то из офицеров дёрнулся вперёд, багровея, зачастив про честь мундира, про самоуправство на чужой земле. Договорить ему не дала Светлана. Она шагнула к строю, и голос её резанул сухо, без прежней придворной мягкости:

— Про честь вы мне после расскажете. Этой ночью вы прозевали похищение моего старшего сына и едва не проспали младших. Молчите!

Строй проглотил и это.

Начальника стражи я выдернул из шеренги первым, у всех на виду. Грузный, густая борода благоухает ароматическими маслами, из той породы, что привык считать своё слово в усадьбе последней инстанцией после хозяев. Он попробовал держаться с достоинством, и я не мешал: пусть шеренга послушает, почём нынче продаётся эта самая гордость.

— Итак, почему ни один боец не прибыл на шум стрельбы этой ночью?

На лице собеседника мелькнула целая гамма чувств.

— Донесения о нападении мне не поступало, Ваше Высочество, — завёл он шарманку, разворачивая плечи пошире. — Пальбы не слыхал. Мои люди стояли по постам, всё чин по чину.

Занятная тактика обороны. Будто, если уверенно заявить, что небо красное, а трава чёрная, нелепая ложь сделается правдой.

— По постам, значит… — я сократил между нами расстояние одним шагом. — Ткни мне в пост, откуда не видать детского крыла. Нету такого. А донесение о бое без надобности тому, кто имеет уши.

— Ваши инсинуации оскорбительны! — вспыхнул офицер. — Из казармы стрельбы не было слышно.

— Стрельбы, значит, не слыхал, — повторил я за начальником охраны, и по строю пробежал короткий нервный смешок. — Тогда тебе не в караул, тебе в звонари. Там глухота даже к месту.

Он то раскрывал рот, то смыкал, багровея от стыда и злости.

— Итог подведу вслух, чтобы всякий тут его осознал, — продолжил я. — Тебя либо купили, либо ты струсил. А может, и вовсе не годишься к делу. Семье, которую твоя стража не уберегла, потому что ты «не расслышал», никакой разницы нет.

Дальше тянуть смысла не было. Я рявкнул — коротко, в лоб, вложив в голос силу, которую обычно держу под замком:

— Говори правду, если хочешь жить!

Приём был стар и надёжен. Крик, угроза, налитые кровью глаза, и всё, что человек выложит следом под влияниемИмператорской воли , спишут на страх, а не на давление менталиста. За мной и без того тянулась дурная слава, и раздувать её лишний раз я не собирался. Пусть думают, что боярин просто испугался Великого князя. Так спокойнее для всех.

Начальник охраны побелел, и слова хлынули из него помимо воли: