— Столько лет молчала… — добавила она тише. — С таким отцом у него не было ни единого шанса. Я беспокоилась за младших и не заметила, как отдалаему старшего.

Возражать я не спешил. Она говорила правду, как её видела, и пустое утешение тут прозвучало бы оскорблением.

— Быть может, Николай год за годом и лепил из него себя, — сказал я наконец, — но встать против своей семьи решил именно Пётр. Он согласился уйти к тем, кто послал вооружённых людей за его же братьями и сестрой. Пётр уже не ребёнок. Он взрослый мужчина, не податливая глина под чужой ладонью. Взрослому достаётся выбор, а вместе с выбором и вина за него. Не тащите на себе чужой груз.

Она перевела на меня взгляд. Смотрела без благодарности, с одним лишь усталым согласием.

— Что с ним будет? — спросила она напрямик.

— Не знаю. Хорошего исхода не обещаю и врать не стану, — ответил я ровно. — Одно скажу твёрдо, если дело до того дойдёт, разбираться с Петром стану я. Не вы. Сберегите младших, вот теперь ваша задача.

Княгиня долго молчала. Потом коротко наклонила голову, принимая жёсткость моих слов.

Она ушла в мысли, и я не мешал ей молчать. Себе я оставил на утро одно неприятное дело.

* * *

Серый рассвет неохотно поднимался над Ракитным. Я не спал, да и не собирался: вопрос, который не давал мне покоя, решать следовало при свете дня, на глазах у всех.

Что охрана за всю ночь не шевельнулась, я знал ещё из вечерней сводки. При свете предстояло понять другое: как такое вообще возможно. Шёл бой, четверо моих бойцов перемалывали полтора десятка наёмников, сыпались выбитые стёкла детского крыла и штукатурка, а из княжеской стражи не поднялся ни один. Никто. Поштучно их не подкупали. Означало это одно: сгнила сама система, и сгнила от самой головы.

Я поднял всю охрану Ракитного по тревоге и велел строиться во дворе. К тому времени, как последний занял место в шеренге, ни у кого из них уже не было оружия. Мимолётное усилие, и металломантия вырвала у них разом автоматы и винтовки из рук, и те повисли в воздухе тусклой железной тучей, а потом отплыли в сторону и сложились аккуратной грудой у стены. Десятки обученных мужиков стояли, разинув рты.

По шеренге прокатился глухой ропот и стих сам собой. Кто-то невольно попятился, кто-то косился на груду металла у стены и явно прикидывал, добежит ли, и по этим лицам я читал, как быстро в их головах «владимирский выскочка» обращается в того, с кем спорить себе дороже. Молодой солдат в конце строя мелко крестился, беззвучно шевеля губами. Оружие, послушное чужой воле, пугало этих вояк сильнее, чем пугает наведённый в упор ствол: понятного врага бояться легче.