Лист с речью лежал на столике у изголовья — ровные строчки чужих слов, которые ему завтра предстояло произнести своим голосом. Пётр перечитал их дважды и не нашёл, к чему придраться. Там была его собственная ненависть, только уложенная умелой рукой в стройный порядок.

— Завтра, — сказал на прощание Толмачёв, задержавшись в дверях, — вы явитесь в Думу и подадите бумаги. Открыто, при всех боярах, при камерах. Пусть всё княжество увидит, что законный наследник жив, свободен и пришёл за своим троном! Не бойтесь, узурпатор не посмеет тронуть вас на публике!

Впервые за долгое время Пётр уснул не с ненавистью, свернувшейся в груди тугим комком, а с предвкушением. Завтра он выйдет к ним всем. Завтра начнётся его восхождение на положенное ему место.

* * *

К вечеру, когда семью уже перевезли в резиденцию, а мои люди заняли периметр, ко мне напросились трое бояр из местных старших родов, чтобы «прояснить позицию Его Высочества». Я принял их в зале, где ещё не выветрился дух прежнего хозяина, и с первых же слов понял, зачем они пришли. Кланяться мне никто не собирался. Они пришли выяснить одно: станет ли Великий князь давить на выборы, и если станет — под кого им выгоднее лечь заранее. Это была разведка, не переговоры. Здесь, в Белгороде, искали не правых. Искали сильных.

Сидели они полукругом, в резных креслах, и каждый выдавал себя мелочью. Тот, что помоложе, шатен и с цепким взглядом, поглаживал перстень на пальце, и с самой первой минуты показался мне человеком, привыкшим считать чужие деньги. Грузный сосед по правую руку взмок и то и дело промакивал лоб платком, хотя в зале стоял холодок дома, в котором только недавно зажгли печи. Третий, сухой и молчаливый, за весь разговор не проронил ни слова, только слушал и запоминал. Этот-то и был опаснее двух своих говорливых спутников.

Глядя на эту честную компанию, я думал о том, что осторожный человек кланяется сразу всем, полагая, что так уцелеет при любом исходе. До прозрения он доживает редко: победитель, садясь на трон, первым делом вспоминает не врагов, а именно тех, кто кланялся и ему, и врагу с одинаковым усердием. Передо мной сидели ровно такие экземпляры.

Играть с ними в намёки я не стал и выложил своё правило прямо, чтобы потом никто не сказал, будто его не предупреждали.

— Слушайте и запоминайте, остальным передадите, — начал я. — Моя гвардия не тронет ни одного выборщика или кандидата и близко к Думе не подойдёт. Голосуйте, как велит совесть.

— А ежели… — осторожно вклинился старший.

— Без ежели, — оборвал я. — Итоги честного голосования признаю любыми. Хоть чёрта рогатого на трон посадите — коли выберете по правилам. Только если кто-то попробует повлиять на выборы силой, я вмешаюсь. И за ценой не постою. Можете спросить Терехова с Щербатовым.