Я приехал сюда вытаскивать сломанную женщину из-под обломков, а передо мной разворачивалась карта белгородской власти, расчерченная изнутри, с долгами, слабостями и застарелыми обидами каждого аристократа. Десятки лет молчаливого наблюдения из угла сделали из неё человека, который понимал здешнюю механику лучше любого моего разведчика. Не жертва, а наблюдатель поневоле, просидевший всю партию у доски и запомнивший каждый чужой ход.

— Стоит ещё учитывать, что младшая сестра Николая замужем за воронежским князем Дашковым, — обронила она вскользь, просто называя родню.

Я достроил вывод сам.

— Значит, у Дашкова законный рычаг, — сказал я. — Претензия на белгородский трон через жену.

Светлана осеклась, посмотрела на меня иначе, будто только сейчас осознала, что назвала не родственника, а угрозу.

— Он… да, — медленно проговорила она. — Роман Михайлович из тех, кто своего не упустит. Непременно полезет.

— Полезет, — согласился я. — И не он один.

Следом мы стали решать о том, что делать в ближайшие часы: тело Николая, не давшая присяги армия, бояре, готовые с утра прийти в движение, младшие дети, Пётр. И в каждом таком решении княгиня соображала быстрее, чем можно было ждать от вконец задёрганной женщины, словно из неё изгнали не только страх, но и сняли кляп, годами скрывавший дельный ум.

На Петре-то мы и споткнулись.

— С сыном вашим надо что-то делать прямо сейчас, — сказал я холодно, потому что тёплых слов тут не имелось. — Сами говорите, он на ваших глазах убил слугу. Задержал вас, своих братьев и сестру до прибытия отца. Опасен он, Светлана Анфимовна, и для вас с младшими, и для меня. Для врагов он готовое знамя: родной сын убитого князя, который завтра объявит на весь свет, что я зарубил его отца. Отпустить его нельзя.

Она вскинулась, и лицо её перекосило. Понять, что в ней рвётся, было нетрудно. Сын, прикончивший слугу на её глазах, был тем же мальчиком, которого отец недавно проклял и швырнул о стену. Между этими двумя она и разрывалась и, похоже, сама не знала, что пересилит.

— Он мой сын, — тихо возразила она.

— Знаю.

— Я не могу его… — она не нашла глагола. Ни сдать, ни защитить, ни оттолкнуть, ни удержать. Узел затянулся намертво, и рвать его я не стал: не время.

— И всё же решать что-то придётся. Однако ладно, пока отложим.

Дальше пошло то, чего она пока не понимала.

Она сидела с лицом человека, у которого кончился кошмар, и не видела того, что видел я. Для неё всё завершилось, а для меня только начиналось. Я прихлопнул взбесившегося зверя при всём честном свете, а мир, вместо благодарности, потянулся за счётами. За смерть князя придётся теперь платить, долго и дорого. За две жизни я так и не привык, что правое дело и удобное дело частенько не совпадают. Втолковывать ей этого я не стал, но что-то, видно, проступило на моём лице, потому что княгиня вдруг замерла и взглянула на меня по-новому.