— Как дети? — спросил я.

— Спят, — она сцепила пальцы на коленях, разняла, снова сцепила. — Миша и Настя долго не могли, но всё же уснули.

Говорить с ней надо было как с равной, без снисхождения и без победного тона. За множество лет с ней, должно быть, впервые говорил человек, не имевший над ней власти, и начать я хотел с того единственного, что ей сейчас важнее всего было услышать.

— Светлана Анфимовна, — я подождал, пока она поднимет глаза. — Вашего мужа я прикончил не из мести и не по расчёту. Он у меня на глазах пытался вас убить, оттого и мёртв. Решал тут он и я, не вы. Не ваш звонок его убил. Запомните это накрепко.

Она вздрогнула, как от прикосновения к ране, и я понял, что попал в точку. Грызло её, похоже, именно это: ей казалось, что своим признанием в эфире она погубила не одного мужа, а весь дом, и кровь теперь на ней.

Поразительно бывает в жизни, как совесть мучает не того человека. Годами этот человек её топтал, унижал и тиранил, а виноватой за всё чувствовала себя она. Долгий страх так и работает: выжигает всякую веру в собственную правоту и приучает заранее считать себя кругом неправым. Я навидался такого у тех, кого ломали годами. Извергу спится спокойно, сомнения достаются жертве. Светлана не перегнула палку, она впервые за все эти годы не смолчала, только и всего, а совесть всё равно требовала с неё ответа: имела ли право, не слишком ли далеко зашла?..

— Я думала… — выдавила она и не договорила.

— Думали зря, — отрезал я. — Вы поступили правильно.

Она опустила голову, посидела молча, и дышать ей, я видел, становилось чуть легче.

Потом она заговорила про Белгород, и тут разговор повернул в сторону, которой я не ждал.

— С армией к утру решать надо, — сказала княгиня, и голос у неё переменился, ушла из него надрывная дрожь, проступило что-то деловое. — Они сейчас стоят, потому что я велела, а к рассвету опомнятся. Старший над ними, полковник Гордей Пафнутьевич, человек Николая до мозга костей, но трус, в драку первым не полезет. А вот подполковник Бражник полезет, этого надо держать крепко. Бояре зашевелятся ещё раньше дружины. Свечин и Толмачёвы давно метили выше, теперь поднимут голову. У Свечина закладные в трёх банках, он на мели и за деньги продастся кому угодно. Толмачёвы кормились с руки мужа и таили на него глухую злобу должника, — княгиня усмехнулась краем рта, невесело. — По Николаю теперь напоказ будут скорбеть громче всех именно те, кто при жизни желал ему скорейшей кончины.

Слушая её, я пересматривал сложившееся у меня впечатление о человеке напротив.