Второе кольцо разошлось по всему Содружеству, по тем, для кого случившееся было не бедой, а удачей.
В Брянске княгиня Одоевская досмотрела запись с лицом неподвижным, как стоячая вода. Платонова она ненавидела давно и люто: за двоюродного брата, что гнил у выскочки на каторге. Она предлагала выкупить того за значительную сумму, но молодой выскочка отказал. Сквозь эту застарелую злобу пробивался трезвый, холодный вывод. Юсупов из её коалиции выбыл, отмывать его было незачем и невозможно. Зато сами обстоятельства его смерти хорошо ложились ей в руку, превращаясь в оружие, какого ей с покровителями давно не хватало. Не Юсупова теперь стоило защищать, а бить в прецедент. Безумный завоеватель режет независимых правителей в их собственных столицах, сегодня одного, завтра другого. Она потянулась к магофону, прикидывая, кому и в каком порядке писать.
В Воронеже князь Дашков смотрел ту же запись, и в маленьких цепких глазах его не было ни капли скорби по убитому. По самой своей природе Роман Михайлович жил мелким хищником, который всю жизнь подбирал то, что плохо лежит. Однажды он польстился на чужой вертолёт, севший на дозаправку, и едва не остался без свиты. Урок впрок не пошёл. Теперь перед ним лежал не вертолёт, а целое княжество без хозяина, и рассуждал он ровно так же: грех не подобрать, пока плохо лежит. К княжеству прилагался и законный рычаг: жена Дашкова приходилась покойному Николаю родной сестрой. Воронежский князь уже соображал, как первым предъявить права, пока другие медлят, и за кем послать с утра пораньше.
В Астрахани князь Вадбольский, в Калуге княгиня Хилкова и в Рязани князь Долгоруков, идейные противники Прохора, его реформ и любых его начинаний также ожили. Их давно записали в отыгранные фигуры, проповедь о гибели сословий выдохлась, не успев толком начаться, а теперь им разом вернули правоту. Сколько месяцев они твердили, что владимирский выскочка доведёт Содружество до большой крови. И вот, кровь пролилась! Доказывать им больше ничего не требовалось, оставалось воспользоваться шансом.
Опаснее обрадованных недругов оказались те, кого Платонов врагами не считал. Осторожный князь, из тех, что весь век держатся в стороне от чужих свар, досматривал запись и впервые думал не о том, что поделом Юсупову, а о том, что угрюмский государь нынче явился к соседу и зарубил его прямо в доме, а завтра так же легко доберётся и до него самого. Людьми сильнее всякой вражды движет страх за себя, и нейтрально настроенные правители, до сих пор державшиеся поодаль, едва заметно потянулись прочь от человека, посмевшего вот так нагло убить суверенного князя. Ещё не противники, но уже трещина.