Я почувствовал, как внутри скребёт лёгкая тревога. Без видимой причины — просто что-то в этом изображении вызывало беспокойство.

— Отличная работа, не правда ли? — произнёс незнакомец, заметив мой интерес к картине.

Я кивнул:

— Интересно исполнено. Очень живо. Будто сейчас что-то произойдёт.

Человек в маске лукаво усмехнулся, едва заметно:

— Исполнение здесь вторично. Главное — это смысл. А он, я думаю, вам уже вполне понятен, Василий Михайлович.

Незнакомец чуть склонил голову, разглядывая меня так, будто пытался считать ответ ещё до того, как я открою рот. Как наставник, знающий, что ученик уже всё понял, просто пока не решается сказать вслух.

Я не сразу ответил. Посмотрел на застывшую в картине сцену: пыльного путника и улыбающегося старика, у которого за спиной всё ещё оставалась неясная, но ощутимая угроза.

— Я знаю только одно, — сказал я тихо, почти для себя. — Хозяин дома лжёт путнику.

— И как вы это определили? — поинтересовался собеседник, не меняя выражения лица.

— По позе, — ответил я, всё ещё глядя на картину. — Старик стоит слишком прямо. Будто нарочито показывает, что он «свой». Смотрит не на гостя, а чуть мимо. Как будто уже решил, что с ним делать. И ещё меня беспокоит его правая рука. Он держит её за спиной, словно что-то прячет.

Я на мгновение замолчал. А затем продолжил:

— Думаю, когда парень войдёт в дом, всё пойдёт совсем не так, как он рассчитывал.

— Верно, Василий Михайлович, — подтвердил человек в маске, голос его оставался спокойным, почти ласковым. — Это часть триптиха, который называется «Гостеприимный хозяин». На первой картине улыбчивый и доброжелательный старик встречает путника. И делает вид, что рад, но все это маска.

Гость чуть наклонился вперёд, и тень от маски скользнула по его плечам, как полоса облака.

— Все это для того, чтобы усыпить бдительность, — продолжил он. — Вы это подметили точно. Хозяин дома уже решил, что делать. И ничего хорошего для парня в этой встрече нет.

Я медленно кивнул, хоть и понимал, что разговор ушёл куда-то глубже обычной беседы о живописи. Здесь было что-то ещё.

— И чем же всё заканчивается? — спросил я, скорее чтобы не прерывать ход мыслей собеседника.

Человек в маске чуть повернулся, будто смотрел на невидимые продолжения полотна.

— На второй картине, — сказал он, — тот же парень. Только уже в подвале. Старик заманил его туда обманом. На изображении — тесное пространство, каменные стены, и парень лежит на полу. Бродяга ещё жив, но уже понимает, что попал в беду.

Я слушал, и внутри у меня что-то сжималось. Не от самой сцены, а от того, как буднично он об этом говорил. Без тени злобы, без удовольствия. Просто — как есть.