Неподалеку темной глыбой на фоне окна, маячил Толстой. Вопросов он задавать не стал, только просверлил меня тяжелым взглядом, на что я ответил коротким отрицательным жестом: не здесь.

Мы двинулись сквозь анфиладу залов. Золото, шелк, холодный мрамор — все это имперское великолепие казалось дешевой позолотой на гнилом дереве.

В вестибюле, когда швейцар уже распахивал парадные створки, нас нагнал дробный стук каблуков. За спиной возник бледный адъютант де Флао, сжимающий увесистый кожаный кисет.

— Мэтр, — выдохнул он, протягивая ношу. — Его светлость просил передать плату за работу. Здесь все до последнего сантима.

Мешочек приятно оттянул руку, звякнув содержимым. Золото. Коленкур оставался педантичен в расчетах, либо желал подчеркнуть: сделка закрыта, долгов нет. Я уже собирался уйти, однако француз не спешил. Подойдя еще ближе, он понизил голос до шепота:

— И еще… — адъютант замялся, явно тяготясь ролью вестника под прицелом глаз Толстого. — Его светлость просил передать на словах: он надеется, что вы не пожалеете о своем решении. Говорят, — кадык на его тонкой шее дернулся, — условия содержания в русских темницах оставляют желать лучшего.

Вот и угроза. Видать это «всплыл» поддельный вексель, пепел от которого давно остыл в моем камине. Коленкур полагал, что будет держать меня на крючке. Наивный стратег, переоценивший свои карты.

Взгляд скользнул по перепуганному лицу де Флао. Губы сами собой растянулись в самую безобидную, почти отеческую улыбку.

— Передайте его светлости мою искреннюю благодарность за заботу, — тон оставался будничным. — Впрочем, я привык к неожиданностям. Они придают жизни необходимую остроту.

Развернувшись на каблуках, я вышел, оставив француза в растерянности хватать ртом воздух.

Мы погрузились в карету. Хлопок дверцы отрезал от любопытных глаз швейцаров, кучер тронул поводья. Толстой демонстративно отвернулся к окну, изучая проплывающие мимо фасады. В темном стекле отражался его напряженный профиль.

Граф ерзал на мягком сиденье, а его толстые пальцы, похожие на сардельки, выбивали нервную дробь по стенке кареты. Вопросов он не задавал, но это молчание, наполненное нетерпением, тревогой и, пожалуй, искренним беспокойством, было красноречивым.

Наконец, когда экипаж свернул с набережной и грохот колес по брусчатке стал тише, граф не выдержал.

— Ну? — пророкотал он, резко разворачиваясь всем корпусом. Глаза буравили насквозь. — Чего хотел этот лис? Переманить пытался, стервец?

На его лице читалось живое участие. Охранником он был по приказу, но сейчас в нем говорило не служебное рвение. Толстой заслуживал знать правду. Или хотя бы ее часть.