Это будет атака, а не защита. И лучшего момента для удара просто не существует.
На следующий день Толстой сидел у меня в кабинете и медленно пил кофе. Я был расслаблен и доволен.
Толстой хмыкнул, уловив перемену.
— Чего удумал? — тихо спросил он. — Вид у тебя такой, будто решил Бонапарту войну объявить, не дожидаясь государя.
— Берите выше, Федор Иванович, — отозвался я, не отрывая взгляда от огня. — Решил нанести визит вежливости в стан противника. Завтра еду в Лавру. Срок по заказу вышел.
Граф присвистнул.
— К попам? После бала? Эк тебя разобрало. Зачем тебе это? Отдай им заказ через посыльного и забудь.
— Я хочу видеть их лица, когда буду отдавать работу. Именно сейчас, пока шлейф гатчинского успеха еще тянется следом.
Он посмотрел на меня взвешивая риски. И, кажется, одобрил. В глазах старого интригана блеснул азарт — он любил дерзкие партии.
— Поеду с тобой, — просто сказал он. — Для душевного спокойствия. Твоего, разумеется. Ну и чтобы святые отцы не переусердствовали со смирением.
— Пойдем, — кивнул я.
На стол лег лист плотной гербовой бумаги. Моя ручка легла в пальцы. Стальное перо заскрипело, выводя четкие, лишенные витиеватости буквы.
'Ваше Высокопреосвященство.
Смею доложить, что работа над даром для Его Императорского Величества завершена. Поскольку установленные сроки подходят к концу, прошу удостоить меня аудиенции завтра, дабы я мог лично представить плоды моих трудов'.
Ниже лег размашистый росчерк: «Поставщик Двора Его Императорского Величества, мастер Григорий Саламандра».
Капля сургуча запечатала конверт.
— Федор Иванович, — я протянул письмо графу. — Отправьте с самым резвым курьером. В Лавру.
Толстой, взвесив конверт на ладони, усмехнулся в усы.
— Будет исполнено, мастер. Уверен они тебя примут сразу. А я поеду с тобой.
— Завтра, — подтвердил я, глядя на пляшущее пламя свечи.
Завтра я войду в их храм. И посмотрим, чья вера окажется крепче.
Глава 3
За окном разгоралось редкое для петербургского неба, пронзительно-яркое солнце. Голова, вопреки вчерашнему напряжению, была ясной. Тиски тревоги разжались. По венам вместо крови циркулировал чистый, концентрированный триумф. Победа — лучший эликсир для хорошего настроения.
Пока я, морщась от крепости черного кофе, разглядывал тяжелую сургучную печать на конверте, принесенном первым утренним курьером, в голове уже выстраивались пункты предстоящего разговора. Внутри конверта обнаружилась безупречная каллиграфия: время аудиенции и подпись секретаря. Митрополит ожидал к полудню. Голые факты, лишенные даже намека на эмоции — идеальная исходная позиция.