Одно слово. Просто взять бокал — и уравнение решится. Переменные сойдутся в ответ.
Я поднял глаза. Коленкур стоял неподвижно, продолжая протягивать вино. В уголках его губ змеилась торжествующая улыбка победителя.
Глава 16
Было тихо настолько, что стало слышно, как в камине оседают прогоревшие поленья, а по карнизу за окном монотонно барабанит надоедливая мартовская капель. Взгляд уперся в протянутый бокал. В рубиновой глубине, отражая пляску свечей, плескалось вино — темная, насыщенная интригами субстанция.
Коленкур выжидал. На губах посла застыла снисходительная улыбка игрока, только что выложившего на сукно козырного туза. Уверенность в победе сквозила в каждом его движении. И, надо признать, основания для этого имелись весомые.
Предложение манило. Более того — оно сверкало совершенством огранки. Каждое слово било точно в цель, вскрывая самые болезненные, уязвимые точки моего здешнего бытия. Париж. Признание. Свобода от сословной спеси, от страха перед капризами вельмож, от необходимости ломать шапку перед каждым надутым индюком с фамильным гербом. Мне предлагали мир, работающий по внятным чертежам. Систему, где каратность ума и таланта весит больше, чем ветвистое генеалогическое древо.
Будь я действительно всего лишь Григорием, самородком из грязи, ответ прозвучал бы мгновенно. Осушив бокал до дна, я бы уже завтра укладывал инструменты в дорожный сундук. Коленкур прекрасно считывал эти колебания, видел внутреннюю борьбу, отчего его улыбка становилась лишь шире.
Посол не учитывал лишь одно. За гладким лбом юного мастерового скрывался циничный опыт шестидесятипятилетнего старика из будущего, доподлинно знающего финал этой истории.
Вместо обещанного блеска парижских салонов перед глазами встало багровое зарево над Москвой. Вдоль бесконечного заснеженного тракта, словно рассыпанный бракованный бисер, чернели трупы в обмороженных мундирах. Ветер Березины резал кожу, повсюду слышится предсмертный хрип французской кавалерии, а вдали маячил крошечный скалистый остров — последняя клетка для человека, возомнившего себя богом.
Коленкур протягивал билет в первый класс на самый роскошный лайнер эпохи. Проблема заключалась в том, что я видел пробоину ниже ватерлинии и знал: этот корабль на всех парах несется навстречу своему ледяному аду.
Имелся и другой фактор. Россия. Пусть косная, жестокая, плохо отшлифованная, однако — моя. Мой верстак. Моя строящаяся империя. Мысли скользнули к мастерам, к старому ворчуну Кулибину, к Варваре, Элен, Прошке. Отъезд стал бы предательством. Да, если бы во мне не было ни грамма любви к Отчизне, то многое можно было бы переиграть в пользу французов, уверен, Наполеон мог бы победить с моими-то знаниями. Но я уже сделал выбор. Причем давно, еще до попадания в это время.