— Я боюсь, Григорий Пантелеич. А вдруг не сработает? Вдруг воздух выйдет?
— Не бойся. Ты ее строил. Она тебя знает. Подходи.
Мальчик подошел к столу. Вытер потные ладони о штаны.
— Что делать?
— Просто обними камень. Вот здесь, где серебряные корни. Дай ему свое тепло. И жди.
Он осторожно положил ладони на бока раухтопаза. Закрыл глаза.
Тишина. Секунда. Две. Пять. Ничего не происходило.
Я видел, как напряглись плечи мальчика. Он начал терять веру.
— Жди, — шепнул я. — Тепло идет медленно. Оно должно дойти до сердца.
Десять секунд.
Вдруг, в мертвой тишине комнаты, раздался звук.
Это был вздох — долгий печальный звон струны возник словно из ниоткуда, из самого воздуха, вибрируя на грани слышимости.
Прошка распахнул глаза.
И в этот момент магия физики вступила в свои права.
Каменные бутоны на ветвях дрогнули. Медленно, тягуче, словно пробуждаясь от зимней спячки, лепестки розового кварца начали расходиться в стороны. Я видел, как свет играет на их полированных боках — они казались влажными, налитыми соком.
Но главное чудо творили бабочки.
Поймав резонансную волну от струны, их пружинки-невидимки пришли в неистовое движение. Эмалевые крылья затрепетали. Причем не механическое «вверх-вниз», а хаотичное, живое дрожание. Свет лампы проходил сквозь прозрачную витражную эмаль, и на стены мастерской, на потолок. На лицо изумленного мальчишки легли цветные, пляшущие блики — синие, фиолетовые, лазурные. Казалось, что воздух вокруг камня наполнился стайкой призрачных мотыльков.
Иллюзия была абсолютной. Холодный раухтопаз, согретый теплом рук, родил музыку, движение и свет.
— Она… она живая… — прошептал Прошка, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть чудо.
Как только тепло рук исчезло, воздух в капсуле начал остывать. Давление упало. Возвратные пружины вступили в дело. Лепестки медленно начали закрываться. Звон струны затих. Бабочки, сделав последний взмах, замерли. Скульптура снова стала камнем и металлом.
Я смотрел на остывающий механизм.
— Почти, Прошка, — ответил я, с неким благоговением, проняло даже меня. — Мы просто вложили в него немного терпения, — я посмотрел в сторону окна, на огни далеких дворцов, — и душу.
Я начал упаковывать наш шедевр. Завтра мне предстояло встретиться с Вяземским. И я знал, что мне не понадобятся слова. Я создал первый в мире интерактивный арт-объект.
Глава 21
Набережная встретила нас настороженной атмосферой, совсем не похожей на привычный шум петербургских раутов. Здешние собрания имели мало общего с обычными балами, где правят бал шелк и пустые сплетни; сегодня особняк превратился в интеллектуальный Колизей, эдакую арену для умов.