— Оно ждет своего часа, сударыня. В холоде. Как хорошее шампанское, которое дурной тон перегревать перед подачей.

Княгиня удивленно вскинула брови, правда расспрашивать не стала, она увлекла нас вглубь анфилады.

Атмосфера в салоне Волконской разительно отличалась от чопорности дворцовых приемов. Здесь отсутствовала жесткая иерархия табели о рангах, где каждый сверчок приколот булавкой к своему шестку. В этих стенах царил дух вольнодумства — опасный, пьянящий, дразнящий. Воздух вибрировал от идей.

Скользя взглядом по лицам, я отмечал знакомые профили. Вот Жуковский, размахивая бокалом, что-то жарко доказывает Батюшкову. А чуть поодаль, сбившись в тесный кружок, стояла группа молодых офицеров — Пестель, Муравьев и еще кто-то. Будущие декабристы. Люди, которые через полтора десятка лет попытаются перевернуть Россию вверх дном и закончат свой путь в петле или на дне сибирских руд. Сейчас же передо мной стояла просто 'золотая молодежь. Глядя на их румяные, оживленные лица, я испытывал странное, жутковатое чувство человека, видящего призраков. Я знал их судьбы, их ненаписанные стихи и их финал. Они же, уверенные в собственном бессмертии, просто жили моментом, не подозревая, что история уже сплела для них веревки, как бы пафосно это не звучало.

— Григорий Пантелеич! — окликнул меня меланхоличный баритон.

Жуковский, отделившись от группы разгоряченных спорщиков, направился к нам. В руке он держал бокал с вином — кажется, чисто для вида, уровень жидкости не изменился. Лицо поэта светилось азартом дискуссии.

— Рад видеть вас в нашем скромном приюте муз, — он приветливо улыбнулся. — Вы выглядите… как полководец перед генеральным сражением. Слишком сосредоточенным для светской болтовни.

— Есть такое, Василий Андреевич, — усмехнулся я, чуть ослабив хватку на трости. — Сражение будет, но без пушек. Только ювелирное искусство и метафора.

Жуковский понимающе улыбнулся, будто оценил рифму.

— Метафора… Мы как раз ломали копья с Батюшковым. Константин утверждает, что истинное искусство рождается исключительно из надрыва, из душевной судороги. Что гармония — это скука смертная. А я пытаюсь доказать ему, что высшая форма искусства — это покой. Созерцание. Умение увидеть вечное в мгновенном. Как, по-вашему, мастер? Камень страдает, когда вы его граните?

— Камень не страдает, Василий Андреевич. Он сопротивляется. — Я помолчал, подбирая понятную для гуманитария аналогию. — Искусство — это упорядоченное насилие над хаосом. Мы берем грубую материю, ломаем её структуру и принуждаем принять новую форму. Здесь нет места сантиментам, только сопротивление материала и воля мастера. Но когда грань выведена идеально, свет перестает метаться в панике, начиная течь ровно, как вода по желобу. Вот это и есть ваша гармония.