Петр Андреевич Вяземский материализовался, словно эффектный фокус. Непростительно молод, блестящ и одет с той вызывающей небрежностью, на которую у портных уходят недели кропотливого труда. На губах князя, словно приклеенная, играла уже знакомая мне язвительная усмешка. Он не спешил сближаться, упиваясь вниманием зала.

Вместо приветствия князь вскинул руку, затянутую в безупречную лайковую перчатку. Жест, достойный императора. Шум голосов срезало. Выждав, пока тишина станет аж звенящей, Вяземский громко, с чеканной интонацией опытного оратора, начал декламировать, глядя поверх голов.

Строки были злые. Он вещал о «механическом рае», где чувствами правят стальные болваны, о том, что грохот шестеренок заглушил музыку сфер, и лишь живое слово способно вскрыть гнилое нутро этой новой, железной реальности. Стихи били прицельно: он утверждал диктатуру духа над бездушной механикой, примат поэзии над расчетом. Зал одобрительно поддакивал, послышались смешки и возгласы «Браво!». Это был выпад, достойный дуэлянта.

Мысленно я аплодировал стоя. Вяземский, сам того не ведая, идеально подыграл мне. Заговорив о музыке и душе, он собственными руками выстроил декорации для моего ответного хода.

Рядом шумно, как перегретый котел, втянул носом воздух Прошка. Мальчишка набычился, костяшки сжатых кулаков выдавали его с головой. Пусть он не разобрал и половины метафор про «сферы» и «стальных болванов», но издевательскую интонацию считал верно: мастера, его кумира, пытаются смешать с грязью. Парень дернулся, готовый броситься на разряженного князя и защитить честь «Саламандры» простым русским мордобоем, однако моя ладонь легла ему на плечо, жестко фиксируя на месте.

— Остынь, боец, — шепнул я, не поворачивая головы. — Твой выход впереди.

Вскинув на меня глаза, полные щенячьей преданности и обиды, он неохотно отступил, продолжая сверлить Вяземского взглядом исподлобья — так смотрят на врага через прицел.

— Вы удивительно прозорливы, князь! — мой голос, усиленный великолепной акустикой зала, легко перекрыл шепот толпы. Я улыбался, и, судя по вытянувшимся лицам некоторых дам, улыбка вышла своеобразной, ироничной. — Ваша рифма остра, как грань алмаза. Однако сегодня мы проведем эксперимент и выясним, чья музыка звучит дольше: слова или… тишины.

Вяземский чуть прищурился. В его надменном взгляде мелькнула искра уважения к противнику. Наконец, он соизволил подойти. Людское море вокруг нас мгновенно расступилось, образовав идеальный круг — такой вакуум, в центре которого предстояло столкнуться двум вселенным.