«Убрать». Не казнить, не сослать — слишком много драмы. Именно убрать, как смахивают со стола бесполезную безделушку.
Вывод напрашивался сам собой: если я не могу изменить правила игры или повлиять на настроение Императора, нужно изменить свой вес в этой игре. Стать несущей конструкцией, незаменимым. Настолько, чтобы сама мысль о моем устранении казалась абсурдной, невыгодной, наносящей ущерб престижу Империи.
Пари с Вяземским. Заказ для Екатерины. «Небесный Иерусалим» для Синода. «Древо Жизни» для Марии Федоровны. Это все — ступени, ведущие на ту высоту, где тебя уже нельзя смахнуть небрежным движением руки.
Я поднял взгляд на Элен.
— Выходит, — произнес я медленно, пробуя мысль на вкус, — мне нужно работать так, чтобы каждый мой следующий шедевр делал мою голову слишком дорогим удовольствием для палача.
В ее глазах начало проступать нескрываемое восхищение.
Глава 19
Сознание вытянулось из темноты ароматом крепкого кофе и деликатным перезвоном серебряной посуды. Сквозь щель в тяжелых бархатных портьерах в спальню сочился серый петербургский рассвет. Элен, отвернувшись к стене, спала. Темная волна волос разметалась по подушке.
Осторожно выбравшись из-под теплого одеяла, я прислушался к ощущениям. Удивительно, но старый каркас не скрипел: напряжение последних дней отступило, оставив легкость. Я оделся, подхватил трость и бесшумно покинул спальню.
Спускаясь по лестнице, я готовился увидеть привычную утреннюю мизансцену: ленивое шуршание слуг, запах вчерашнего воска и сонную тишину. Однако я ошибся. Снизу, из малой гостиной, поднимался гул голосов.
На пороге я остановился, вглядываясь в окружение.
Салон Элен жил своей жизнью, игнорируя законы времени суток. Возможно, он и вовсе не засыпал. Вокруг стола, заваленного руинами ужина и увенчанного свежим кофейником, расположилась любопытная компания.
Граф Толстой, возмутительно свежий для человека, который провел вчерашний день в эпицентре интриг, вальяжно раскинулся в кресле, ведя негромкую, азартную полемику. Его оппонент, массивный господин в мятом сюртуке и сбитом набок шейном платке, напоминал гору, решившую позавтракать. Сдобная булка, щедро намазанная маслом, исчезала в его рту с почти промышленной эффективностью. Однако в маленьких, глубоко посаженных глазах этого Гаргантюа, несмотря на внешнюю неопрятность, виднелся интеллект. Он казалс мне знакомым, что было странно.
Дополнял картину величественный старик, задремавший в высоком кресле у камина. Расшитый поблекшим золотом камзол, густо напудренный парик, кружевные манжеты — он выглядел драгоценным антиквариатом, забытым здесь гостем из екатерининской эпохи.