— Боже, Григорий, ты невозможен! Представляю его перекошенную физиономию!

— Дальше было менее забавно, — остудил я ее веселье. — Они начали громить кабинет. Но тут на сцену вышла Варвара Павловна, вооруженная пером, бумагой и ледяным спокойствием. Она превратила их карательную акцию в занудную инвентаризацию.

Я закончил рассказ. На вопрос о том, что было в штихеле — я промолчал. Все же она знает, куда не стоит лезть любопытным носиком — бесподобная женщина.

Отсмеявшись, Элен посмотрела на меня серьезно.

— Григорий, это скверно, — произнесла она, чеканя слова. — Очень скверно. Ты полагаешь, это просто подковерные игры Аракчеева против Сперанского?

— А что же еще? — я пожал плечами. — Классическая грызня бульдогов под ковром. Меня использовали как разменную монету.

— Ты гений в металле, но в политике — сущий ребенок, — она покачала головой, вставая и начиная нервно мерить шагами комнату. — Это скандал. Громкий, грязный скандал. Обыск в доме Поставщика Двора, человека, обласканного императрицей… Это нонсенс. Пощечина. И не Сперанскому, а самому монаршему достоинству.

Она резко остановилась передо мной.

— Государь ненавидит, когда его двор превращают в балаган. У него жуткая неприязнь на шум и публичные дрязги. Он может обрушить гнев на всех без разбора: и на Аракчеева за топорную работу, и на Сперанского, чей протеже влип в историю, и на тебя — просто за то, что ты стал эпицентром этого безобразия.

— Но я чист, — возразил я. — Они ничего не нашли.

— Факты не имеют значения! — почти вскрикнула она. — Важно впечатление. У стен Зимнего дворца отличный слух, Григорий. Доброжелатели донесут Александру об утреннем погроме еще до вечернего чая. И его реакция может быть абсолютно непредсказуемой.

Я молчал. Мой разум, привыкший к четкой логике — действие, противодействие, результат, — буксовал. Я считал, что выиграл. Элен же говорила о мире эмоций, слухов и монарших капризов — материях тонких и опасных. Глядя на ее встревоженное лицо, я понимал, что в моем уравнении возникла новая переменная — настроение Императора.

Попытка сохранить хорошую мину при плохой игре вышла жалкой, но я все же постарался придать голосу беспечность.

— Полноте, Элен. Вряд ли весть о рядовом обыске, да еще и закончившемся пшиком, долетит до императорских ушей. У Александра и без моих скромных дел голова пухнет. Война, реформы, Европа…

Она встала посреди комнаты. В ее взгляде сквозила гремучая смесь сочувствия и того особого, почти материнского раздражения, с которым объясняют прописные истины неразумному дитяти.