Первым порог переступил эдакий монолит в мундире. Широкие плечи, словно созданные держать на себе небосвод, крупные, будто высеченные из гранита черты лица и тонкий белый шрам, рассекающий щеку, — всё в нем выдавало присутствие грубой, необузданной силы. Алексей Петрович Ермолов ворвался в душный мир салона. Давящий взгляд будущего «проконсула Кавказа» сканировал пространство.

Следом, оттеняя солдатскую мощь полковника, вплыл — другого слова не подобрать — элегантный итальянец. Одетый по последнему писку моды, с горящим взором и непокорной копной черных волос, он двигался с пластикой танцора. Карло Росси, гений-архитектор, который только готовился перекроить лицо имперской столицы.

Гостиная мгновенно поляризовалась.

Толстой и Ермолов, два хищника одной породы, нашли друг друга моментально. Уйдя к окну, они открыли беглый огонь по штабным «паркетным шаркунам». До меня долетали обрывки фраз, пропитанные ядом и усталостью: Ермолов, не стесняясь в выражениях, клеймил интендантов, ворующих сухари, и бездарность высшего командования. Толстой же, вопреки обыкновению, больше слушал, лишь изредка вставляя короткие реплики. Периодически я ловил на себе косые взгляды генерала — для него человек с тростью был наверное дорогой безделушкой, частью ненавистного петербургского маскарада.

А в другом углу развернулась битва эпох. Державин, стряхнув сонливость, сошелся в словесном поединке с Росси. Старый поэт, адепт «высокого штиля», отстаивал величие и строгий порядок классицизма, тогда как итальянец, отчаянно жестикулируя, проповедовал страсть и мощь ампира, готового воплотиться в камне.

Я же оказался заблокирован Крыловым. Баснописец, разобравшись с содержимым тарелок, передислоцировал свой внушительный корпус поближе ко мне.

— Позвольте полюбопытствовать, любезный, — в глубине его маленьких глаз блеснула искра профессионального интереса. — Наблюдая за вашими чудесами, я пытаюсь подобрать вам место в своем зверинце. Кто вы? Трудолюбивый Муравей, тащущий в дом каждую полезную щепку? Или, быть может, хитрая Лисица, использующая ум вместо мускулов? Уж больно ловко у вас получается лавировать между Двором и Синодом.

За внешним благодушием вопроса скрывался капкан. Крылов прощупывал почву, пытаясь определить мой характер: чистое ли это золото таланта или позолота ловкого афериста.

— Боюсь разочаровать вас, Иван Андреевич, — ответил я, принимая правила игры. — Ни тот, ни другой образ не подходит. Я скорее Паук.

Крылов вскинул бровь. Было бы банально говорить, что я — саламандра.

— Паук не тащит тяжести и не унижается лестью, — пояснил я, крутя в руках набалдашник трости. — Он просто плетет сеть. Создает систему, в которой добыча появляется сама собой, подчиняясь законам природы.