В основании, рядом с нашей «тепловой машиной», я начал монтировать ударный механизм. Это была взведенная плоская пружина с крошечным молоточком на конце. Его удерживал тончайший стопор.

Я связал стопор с нашей системой рычагов. Расчет был такой: когда давление в капсуле достигнет пика (то есть когда руки человека согреют камень достаточно сильно), рычаг сдвинет стопор. Молоточек сорвется.

Ударить он должен был не по металлу — звук был бы слишком резким, механическим. Я взял тонкую пластинку горного хрусталя. Идеальный резонатор.

Прошка помогал мне настраивать пластину. Мы стачивали ее края, добиваясь нужной ноты.

— Дзынь… — пробовал он. — Нет, высоко. Пищит.

— Точи еще, — командовал я.

— Бомм… — гудела пластина через полчаса.

— Вот. Это «Соль». Глубокая, красивая. Оставляем.

Теперь самое сложное. Струны.

Мы создавали саму «Лиру» — ветви, растущие из камня. Я выковал их из золотых трубок, фактурированных под кору дерева. Внутри трубок проходили тяги для цветов. А между ветвями мы натянули серебряную проволоку — канитель.

Настройка превратилась в пытку. Струна должна была быть натянута так, чтобы ее собственная частота идеально совпадала с «Солью» хрустальной пластины.

Я крутил микроскопические колки, спрятанные внутри веток. Слух у меня всегда был не ахти, поэтому я контролировал звучание через мальчишку.

— Ну как? — спрашивал я, дергая струну.

— Не то, — мотал головой Прошка. — Дребезжит. Фальшивит, барин. Как комар.

— А так?

— Воет.

Я отдал пинцет мальчику.

— Крути сам. Слушай. Ищи тот самый звук, от которого внутри все дрожит.

Прошка, высунув кончик языка, с осторожностью сапера поворачивал колок на доли градуса.

— Дз-з-з-з-н-н-н… — струна запела чисто, ровно.

— Вот! — вскрикнул он. — Слышите? Она теперь с тем стеклышком дружит!

Я ударил по пластине внутри. Струна отозвалась мгновенно, подхватив звук и усилив его, превратив сухой щелчок в долгое, певучее эхо.

— Молодец, — я потрепал его по вихрам. — Ты дал ей голос.

Последний день перед «сдачей заказа». Все элементы были готовы и лежали на столе разрозненной грудой. Предстояла финальная сборка и декор.

Теперь начиналось самое тонкое. Мы создавали декорацию для нашей пьесы — «Сад».

Я взял тонкие золотые трубки. Просто согнуть их было мало — это выглядело бы как водопровод, а не как живой терновник.

— Смотри, Прохор. Природа не терпит гладких линий. Живое — оно всегда шершавое, с изъяном.

Я вооружился штихелем и начал наносить на золото глубокие, рваные риски, имитируя трещины на старой коре. Затем взял чекан — молоточек с фактурным бойком — и прошелся по «ветвям», сбивая глянцевый блеск, превращая металл в дерево. Золото из желтого и блестящего стало матовым, старым, «мшистым». В места сочленений я впаял крошечные палладиевые шипы — они ярко белели на фоне теплого золота.