К рассвету спина ныла нещадно, а глаза резало от напряжения. Зато теперь эти рычаги могли бы работать и в швейцарском хронометре. Я аккуратно положил их на место, смахнув микроскопическую стружку. Пусть парень думает, что у него все получилось с первого раза. Уверенность ему сейчас нужнее, чем правда. А мастерство придет.

Из-за отсутствия сна, я догнался сном утром, и только к полудню позвал Прошку. Сборка механизма проходила под лупой. Я монтировал оси, насаживал рычаги. Вся конструкция напоминала скелет диковинного насекомого, прилепившегося к медной капсуле. Короткое плечо первого рычага упиралось в иглу мембраны. Длинное плечо толкало второй рычаг… и так далее. Каскад усиления.

Финальный тест этого этапа был критически важен. Я собрал стенд на столе.

— Давай, — скомандовал я. — Дыши.

Прошка наклонился над капсулой и жарко, протяжно выдохнул на нее, как дышат на замерзшее стекло.

Мембрана дрогнула. Едва заметно вспучилась. Но игла толкнула первый рычаг. Тот качнулся, передал усилие дальше. И последний, самый длинный рычаг, который должен был проходить внутри стебля цветка, вдруг ожил и описал в воздухе широкую, уверенную дугу длиной в добрый сантиметр.

— Ого! — Прошка отшатнулся. — Она как живая дернулась!

— Физика, — удовлетворенно кивнул я. — Мы превратили теплое дыхание в механическую тягу. Теперь мы можем двигать горы. Ну, или хотя бы лепестки из камня.

Следующий день принес новые заботы. Механика — это полдела. Вяземский требовал «души», а душа, как известно, имеет голос.

— Резонанс, — сказал я, доставая из футляра два стальных камертона.

Я поставил один на край стола, второй — в дальний угол комнаты, на подоконник. Оба камертона были чуть усовершенствованы мной.

— Смотри и слушай.

Я ударил молоточком по первому камертону. Чистый, долгий звук повис в воздухе. Я тут же заглушил его рукой.

Тишина.

И вдруг из угла комнаты, от второго камертона, донесся такой же звук. Тихий, призрачный, но отчетливый. Он пел сам по себе.

Прошка завертел головой, ища подвох.

— Как это? Вы же его не трогали!

— Они братья, Прохор. Они одинаковые. Когда звучит один, он толкает воздух. Волны воздуха бегут по комнате, толкают все подряд. Но только «брат» настроен так, чтобы принять эти толчки и раскачаться. Это называется акустический резонанс.

Я подошел к верстаку.

— Мы спрячем «голос» внутри камня. А «уши» — струны — натянем снаружи. И когда внутренний голос запоет, струны откликнутся. Сами.

Задача стояла ювелирная в прямом смысле слова. Нужно было сделать так, чтобы расширение воздуха не только двигало лепестки, но и рождало звук.