Затем — бабочки. Здесь я решил использовать технику, от которой у любого ювелира начинают дрожать руки. Plique-à-jour. Витражная эмаль.

Я спаял из тончайшей золотой проволоки контур крыла — каркас, похожий на скелет листа. Внутри — пустота. Никакой подложки.

— А как же краска держаться будет? — Прошка смотрел на дырявый каркас с недоверием. — Она ж вытечет!

— А вот тут, нужна рука тверже камня.

Я зачерпнул кистью густую, влажную кашицу эмали. Синий кобальт, смешанный с прозрачным флюсом. Осторожно, затаив дыхание, я коснулся кистью ячейки в проволочном каркасе. Капля эмали, удерживаемая лишь силой поверхностного натяжения, задрожала, не упала, затянув просвет тончайшей пленкой.

— Одно неверное движение, один выдох не в такт — и пленка лопнет, — прокомментировал я, отправляя заготовку в печь.

Когда мы достали бабочек после обжига, Прошка ахнул. Это был и не металл, и не краска. Будто застывший свет. Крылья получились прозрачными, как стекло церковного витража. На просвет они горели небесной лазурью, и казалось, что если подуть — они рассыплются. Но это было звонкое стекло.

Я объяснил Прошке общий замысел:

— Смотри. Все связано одной цепью. Тепло рук греет воздух. Воздух толкает мембрану. Мембрана через рычаги толкает тяги внутри веток — цветы раскрываются. Тот же воздух в конце пути срывает молоточек — он бьет по хрусталю. Звук идет по металлу веток, и струна, настроенная тобой, начинает петь.

— А бабочки? — спросил он, глядя на эмалевых красавиц, лежащих в коробочке.

— А бабочки — это высший пилотаж. Тремблан. Дрожание.

Я показал ему крепление. Бабочки сидели на спиральных пружинках, навитых из проволоки тоньше человеческого волоса.

— Когда струна запоет, воздух вокруг нее задрожит. Вибрация пойдет по веткам. Пружинки настолько чувствительные, что они поймают эту дрожь. И бабочки взлетят.

Мы собирали композицию четыре часа, не разгибая спин. Я монтировал цветы — бутоны из розового кварца, каждый лепесток на своем шарнире. Прошка подавал детали, держал зажимы, протирал оптику. Он был моим ассистентом и неплохо справлялся для первого раза.

И вот, оно стояло перед нами.

С виду — просто кусок дикой скалы, оплетенный золотым терновником. Никаких кнопок. Никаких скважин для ключа. Природный хаос, застывший в драгоценных материалах. Относительно прозрачный. Мало кто может даже подумать о том, что внутри есть какая-либо механическая начинка.

За окном сгущались сумерки. В мастерской горели свечи, отражаясь в гранях кварца.

— Ну что, — я вытер руки ветошью. — Пробуем.

Прошка попятился.