Коленкур ждал реакции. Ждал вспышки уязвленного самолюбия, горькой усмешки, жалобы — любого знака, что крючок заглочен.

Я молчал. Допив вино одним долгим глотком, я со звоном поставил пустой бокал на стол. Отвратное вино. Надеюсь не отравленное.

Посол понял жест правильно: он нащупал нерв, но пациент еще не под наркозом. Пора повышать ставки.

Хрустальное донце цокнуло о полированное дерево. Ни жалоб, ни возражений, ни согласия. Только этот звук, фиксирующий факт: информация принята к сведению.

Эпоха полутонов и философских реверансов завершилась. Заметив микроскопическую трещину в моей обороне, опытный хищник приготовился к финальному прыжку.

Вернувшись к сервировочному столу, он взялся за графин. Двугубое бургундское вновь заполнило емкости. Движения посла замедлились, став тягучими, почти гипнотическими.

— Вы молчите, мэтр. — Голос его понизился до вкрадчивого тембра. — И это молчание красноречиво. Идет взвешивание. На одной чаше весов — привычная и неуютная реальность. На другой — манящая неизвестность. Классическая дилемма, ломающая судьбы.

Он поднял бокал, изучая меня сквозь призму темно-рубиновой жидкости, словно бактерию под микроскопом.

— Однако позвольте устранить последние сомнения. Мои речи далеки от пустой светской болтовни. Я веду прямую волю Императора. Бонапарт лично следит за вашими успехами, восхищаясь полетом ювелирной мысли, и желает видеть этот гений на службе Франции.

Шаг навстречу. Протянутый бокал. Это перестало быть жестом гостеприимства, превратившись в ритуал.

— Париж станет фундаментом вашей личной империи. Вместо скромной мастерской вы возглавите целую индустрию, носящую имя Саламандры. Членство в Академии наук, неограниченный бюджет, доступ к лучшим умам Европы — все, о чем грезит творец, лежит на расстоянии вытянутой руки. Император ждет. От вас требуется лишь согласие.

Коленкур умолк. Собственный пульс отдавался в висках ударами молота.

Взгляд прикипел к протянутому бокалу. Сосуд с ядом? Или чаша Грааля с эликсиром бессмертия? Лицо посла выражало абсолютную уверенность. По его логике, отказаться от такого предложения мог только умалишенный.

Воображение, подстегнутое адреналином, рисовало перспективы с пугающей четкостью.

Париж. Огромные, залитые солнцем цеха. Станки последнего поколения, вышколенные ассистенты, ловящие каждое слово. Я создаю ювелирные шедевры, даже механизмы, меняющие мир, под восторженные ахи Европы. Барон Саламандра, личный протеже Наполеона, свободный от необходимости кланяться каждому столоначальнику.

Кадр сменяется. Сырой Петербург. Вечная грызня с вельможами, попытки пробить лбом стену бюрократии. Дамоклов меч монаршего гнева, висящий на волоске. И несмываемое клеймо «выскочки», которое будет жечь кожу до конца дней, даже если получить дворянство.