Он выдержал паузу, позволяя яду проникнуть в кровь.

— Какими бы шедеврами вы ни одарили эту страну, мэтр, клеймо «выскочки» смыть невозможно. Для местной знати вы всегда будете чужаком. Любопытной зверушкой, которую модно приглашать в гости. Сегодня вам аплодируют. Завтра, когда ветер переменится, они с тем же сладострастием втопчут вас в грязь. Такова суть этого общества. Париж же чтит интеллект, а не гербы. Какая судьба ждет вас здесь? Роль богатого лакея при взбалмошных господах?

Слова ложились тяжело, как камни в фундамент. Горькая, рафинированная правда. Я даже невольно вспомнил взгляд Екатерины Павловны, снисходительную улыбку Оболенского, шепотки за спиной. Для них я — дрессированный медведь. Ценный, забавный, но — зверь, которому не место в гостиной.

Париж… Система координат, где правят логика и эффективность. Мир, где мое прошлое «я» — Анатолий Звягинцева — чувствовало бы себя как рыба в воде. Там имя становится брендом благодаря качеству, а не протекции. Там не нужно каждый день предъявлять право на существование.

— Русские монархи славятся короткой памятью, — Коленкур нанес контрольный удар. — Сегодня — милости и ордена, завтра — опала и сибирский тракт. История знает тому массу примеров. Император Наполеон же бережет своих гениев. Он осознает: они — стратегический ресурс Франции.

Посол замолчал, предоставляя мне возможность заглянуть в бездну, разверзшуюся у ног.

Глядя на игру света в вине, я ощущал, как внутри сшибаются две тектонические плиты. Рациональная часть — старый циник Звягинцев — хладнокровно сводила плюсы и минусы. Франция предлагала неограниченные ресурсы, признание, выход из сословного гетто. Это был идеальный полигон для ювелира. Рай для технократа.

Но вторая сущность — Григорий Саламандра, пустивший корни в эту неуютную, но живую почву — уперлась рогом. Перед глазами встали лица. Илья, Степан, вечно ворчащий старик Кулибин. Прошка, ловящий каждое мое движение как откровение. Варвара. Элен. Я строил здесь дом, клан. Экосистему. Бросить их? Обнулить все активы и предать людей, поверивших в меня?

Был еще один нюанс, который Коленкур, при всей своей проницательности, упустил.

Там, во Франции, я навсегда останусь функцией. Высокооплачиваемым, уважаемым, но винтиком в машине Империи. Золотой птицей в клетке корсиканца. Очередным трофеем в его коллекции умов. Здесь же, в хаосе и бардаке России, существовал люфт для маневра. Свобода, пусть ограниченная самодурством властей, но все же — свобода дикого поля. Здесь я строил собственную империю, с нуля, по своим чертежам.