Я отошел от окна.

Коленкур стоял посреди кабинета. Шок быстро уходил, иначе не был бы он послом. Исчезла барская снисходительность, его взгляд стал цепким и тяжелым. Так смотрят на равного и на угрозу. Хотя какая из меня угроза в масштабах его окружения?

Вернувшись к столу, он навис над столешницей. Светская маска вновь приросла к лицу, однако теперь ее черты заострились.

— Вы удивили меня, мэтр, — его голос звенел и был лишен иронии. — Признаю. Перед нами нечто большее, чем ювелирное искусство. Это… это — политика.

Взгляд скользнул по мне и уперся в графа, продолжавшего мрачно изучать метаморфозы француза.

— Граф, — кивнул Коленкур Толстому. — Благодарю, что составили компанию мэтру. Талант вашего протеже, несомненно, в надежных руках. Однако дальнейшая беседа коснется скучных нюансов: упаковка, курьерская почта, передача в Париж… Боюсь, эти сугубо технические детали лишь утомят человека вашего положения.

За безупречной вежливостью формулировок скрывался ультиматум.

Толстой напрягся, на скуле дернулся желвак. Оставлять меня наедине с этой французской лисой в его планы не входило. Он видел свою миссию предельно четко: быть моей тенью, гарантом неприкосновенности. И сейчас его, боевого офицера, вежливо выставляли за порог, словно лакея.

Граф уже набрал воздуха, чтобы ответить в привычной, не терпящей возражений манере, но я перехватил инициативу. Едва заметный жест — чуть приподнятая ладонь — остановил его.

Толстой, безусловно, прав: он — мой статус, мой силовой щит, моя осадная артиллерия. Однако гаубицы бесполезны там, где требуется скальпель. Вдруг цель француза — тонкая игра, требующая тишины?

Присутствие графа вынуждает посла держать круговую оборону, не снимая маски. Чтобы взломать его защиту, нужно убрать внешний раздражитель.

Риск? Безусловно. Оказаться один на один с мастером интриг опасно. Но чтобы понять истинные намерения Коленкура, я обязан продемонстрировать уверенность. Мой главный щит собственный интеллект, а не графская протекция. Инициативу следовало перехватить.

Толстой будто считал мои мысли. Секундное колебание, быстрый взгляд, мечущийся между мной и послом… и он подчинился. Доверие перевесило. Граф отвесил французу короткий, почти оскорбительный кивок.

Разворот на каблуках вышел резким. Тяжелая поступь затихла в приемной, но я знал, что далеко он не уйдет. Толстой займет позицию сразу за дверью, и стоит мне повысить голос или задержаться сверх меры, эта дубовая створка слетит с петель вместе с косяком.

Коленкур выждал паузу, пока шаги стихнут. Запирать дверь он не стал — слишком грубо, да и бесполезно против Толстого. Вместо этого посол подошел к сервировочному столику, где в хрустале играло солнце.