Я начал медленно поворачивать зеркало. Пальцы, помнящие каждую грань сложнейшего рельефа, искали то единственное положение, где физика переходит в разряд магии. Размытое пятно на стене дрогнуло, сжимаясь. Границы обрели резкость.

Внезапно на штофе, словно выжженный концентрированным светом, проступил четкий профиль. Наполеон Бонапарт в лавровом венке римского цезаря смотрел на своего посла. Изображение казалось живым, объемным и пульсирующим.

Из горла Коленкура вырвался сдавленный хрип — звук слишком человеческий для вышколенного дипломата, перекрывший в тишине любой крик.

Позабыв об этикете, француз рванул к стене. Мне даже не пришлось оборачиваться: его тень замерла рядом с сияющим профилем. Дрожащие пальцы посла потянулись к изображению, пытаясь нащупать несуществующий рельеф, проверить материю на прочность, убедиться в реальности наваждения.

Резко развернувшись, он встретился со мной взглядом. На лице — шок. Переводя взор с черного диска в моих руках на сияющий лик императора, его разум рационалиста и циника — буксовал, отказываясь принимать невозможное.

Толстой, изображавший статую, тоже подался вперед, приоткрыв рот. Ожидая увидеть искусную безделушку, он столкнулся с технологическим чудом. Впрочем, русский граф оправился быстрее француза. На его лице расплылось выражение мрачного, удовлетворения. Игнорируя световой профиль, он жадно пожирал глазами растерянную физиономию посла, наслаждаясь каждой секундой.

Настал момент для финального аккорда.

— У этого дара есть душа, ваша светлость, — мой голос в тишине прозвучал достаточно громко. — И она капризна. Образ Императора является не по приказу, исключительно при свете солнца.

Легкое движение кисти увело зеркало с линии луча. Профиль на стене погас.

— Я хотел, чтобы императрица Жозефина в дни сомнений, когда небо над Парижем затянуто тучами, помнила: солнце вернется. И вместе с ним она снова узрит лик супруга. Это своеобразный символ надежды, знак того, что Фортуна по-прежнему благоволит Императору.

Я замолчал. Аргументы исчерпаны.

Коленкур застыл посреди кабинета, и я буквально слышал, как шестеренки в его голове прокручиваются со скрипом. Он был удивлен, может быть даже раздавлен. Я вручил ему идеальный инструмент психологического влияния. Ведь это подарок, который будет постоянно напоминать суеверной Жозефине о ее зависимости от удачи мужа. При этом, Коленкур, как верный слуга, обязан передать его в Париж с величайшим восторгом, несмотря на личную неприязнь ко мне.

Из хозяина положения он превратился в элитного курьера. И прекрасно это осознавал.