Саламандра на набалдашнике моей трости качнулась в сторону Толстого. Коленкур вынужденно перевел взгляд. Я мысленно хмыкнул — да-да, обрати все же внимание на целого графа, уважаемый посол.

— Его сиятельство любезно обеспечил моим мастерским круглосуточную охрану, — продолжил я с самой простодушной улыбкой, на которую был способен. — Нынче на улицах Петербурга неспокойно. Нападения, грабежи… Благодаря его стараниям мои люди работали в три смены, игнорируя внешнюю суету.

Удар достиг цели. Уверен он знал об истинной роли и Толстого и Воронцова, поэтому я точно не сдавал их. Напоминание о провальной атаке на гильоширную машину, прозвучало достаточно прозрачно. Лицо посла осталось каменным, однако в глазах что-то недовольное промелькнуло. Сигнал принят.

— Граф Толстой, — наконец удостоил он поклоном моего спутника. — Рад видеть вас в добром здравии. Ваша забота о русском искусстве похвальна.

— О государевом имуществе пекусь, — сухо отозвался Толстой, сохраняя неподвижность.

Щелкнул замок футляра. На ложе из черного бархата покоилось «Зеркало Судьбы». Ожидания Коленкура читались легко: он жаждал увидеть россыпь бриллиантов, блеск золота, достойный императорского двора. Вместо этого перед ним лежал аскетичный черный диск полированного обсидиана в строгой оправе.

— Оригинально, мэтр, — процедил он, и ирония стала почти осязаемой. — Похоже на траурное украшение. Не находите, что Ее Величество сочтет это… излишне скромным?

— Истинное величие само является источником света, ваша светлость. Блеск ему ни к чему.

Я подхватил заказ Жозефины и, развернувшись, двинулся к высокому окну. Шаги тонули в ворсе персидского ковра, превращая кабинет в театральные подмостки перед финальным монологом. Спину жгли два взгляда: цепкий, анализирующий — посла, и тяжелый, предвкушающий потеху — графа Толстого, уже учуявшего мою уверенность.

Остановившись в пятне бледного света, я картинно замер. Нужно было поймать угол. Скупое мартовское солнце неохотно цедило лучи сквозь безупречно вымытое стекло, но мне требовалось всего лишь одно прямое попадание фотонов. Я поднял обсидиан.

— Вы говорили о скромности, ваша светлость, — бросил я небрежно. — Суть вещей часто скрыта от беглого взора, открываясь лишь тому, кто умеет смотреть.

Поймав на черной глади камня узкий луч, я направил «зайчик» вглубь кабинета. На противоположной стене, обитой дорогим штофом с золотыми лилиями, расплылась бесформенная световая клякса.

За спиной — тишина. Слышно было только нетерпеливое постукивание пальцев Коленкура по столешнице. Для него это оставалось игрой света, детской забавой, бессмысленным бликом.