— Уверен, что справишься без прикрытия? — прохрипел Толстой.

Американец поднялся ни свет ни заря, явно терзаемый дурными предчувствиями или просто желанием кого-нибудь пристрелить. Пар валил у него изо рта клубами, смешиваясь с холодным воздухом Невского. Устроившись в добротных санях и укрывая ноги меховой полостью, я поудобнее перехватил трость. Федор Иванович буравил взглядом спину кучера, словно искал там мишень.

— Лица там, в Лавре, больно постные. Тяжко тебе там будет, Григорий. Нутром чую.

— Ваша задача, Федор Иванович — ждать у ворот, — я кивнул ему, давая знак кучеру трогать. — Одной вашей фигуры, маячащей на фоне монастырских стен, хватит, чтобы любой разговор внутри тек в русле христианского смирения и вежливости. А дипломатию оставьте мне. Это тонкая ювелирная работа.

Толстой только фыркнул.

Полозья взвизгнули, сани рванули с места. Город проносился мимо пестрой лентой: купцы в овчинных тулупах, разносчики сбитня, замерзшие часовые у полосатых будок. Я сжимал на коленях тяжелый, обитый тисненой кожей ларец. Логово льва? Возможно. Но я ехал туда не как проситель и уж тем более не как жертва. Мой статус, выкованный вчерашним вечером, служил надежнейшей броней. После того как «Малахитовый Грот» заставил Марию Федоровну восхититься, а весь двор — замереть в восхищении, церковники могли лишь скрипеть зубами. Слава фаворита императрицы открывает любые двери. Поэтому надо ковать пока горячо.

Александро-Невская Лавра встретила звоном колоколов. Пройдя через ворота, я оказался во власти камня и времени. Молчаливый инок в черном клобуке, возникший словно из воздуха, жестом пригласил следовать за ним. Мы шли бесконечными коридорами, где звуки отскакивали от сводчатых потолков. Здесь пахло ладаном. Со стен за мной наблюдали строгие лики святых. Но сегодня эта давящая атмосфера работала на меня, создавая идеальные декорации для демонстрации моего шедевра. Исторический фон лишь оттенял блеск новизны.

Покои Митрополита были роскошными. Массивный дубовый стол, книжные шкафы, уходящие под потолок, иконы в тяжелых окладах, почерневших от копоти лампад. В углу жарко натопленная печь излучала волны тепла.

Сам хозяин кабинета преподнес сюрприз. Сухощавый старик с окладистой седой бородой и глазами, в которых светился острый, проницательный ум, поднялся мне навстречу. Неслыханная честь. Он обогнул стол, шурша дорогим облачением.

— Прошу, мастер Григорий, прошу! — голос его звучал обволакивающе. — Весь Петербург гудит о вашем чуде в Гатчине! Наслышаны, весьма наслышаны. Говорят, вы сумели вдохнуть жизнь в мертвый камень. Отрадно видеть таланты в нашей скромной обители.