Боковым зрением я зафиксировал фигуру у стены. Отец-казначей. От прежней спеси не осталось и следа. Сейчас передо мной стоял человек, чья воля была сломлена страхом перед высшим начальством. Он расплылся в такой сладкой улыбке, что у меня свело скулы, и засуетился, подвигая для меня тяжелое кресло, обитое бархатом.

— Великий мастер! — бормотал он, кланяясь чуть ли не в пояс. — Какая честь, истинно, какая честь!

Келейник бесшумной тенью возник рядом, водрузив на стол поднос с дымящимся чаем и вазочками с вареньем. Обстановка стремительно теряла официальность, превращаясь в светский раут. Я положил заказ возле столика, на лавку. Сделал глоток — душистый травяной сбор с мятой и чабрецом. Вкус победы. Они поняли расстановку сил. Никто не хочет ссориться с человеком, чье имя на устах у Вдовствующей императрицы.

Митрополит вел беседу искусно, плетя словесные кружева. Он рассуждал о божественной природе таланта, о необходимости служения искусством Господу, плавно переходя к деталям. Его вопросы о механике, акустике и обработке камня выдавали в нем человека образованного. Ни единого упрека. Ни слова о бракованном сапфире. Инцидент с казначеем был будто стерт из реальности.

Я поддерживал игру, вежливо отвечая, чувствуя, как внутри крепнет уверенность. Мои акции на этой бирже тщеславия взлетели до небес. Сейчас я достану главный козырь, они ахнут, выплатят причитающееся, и мы разойдемся, довольные друг другом.

— Что ж, — произнес наконец митрополит, отставляя чашку. — Полноте нам ходить вокруг да около. Покажите, мастер, то диво, что вы сотворили для Государя. Уверен, оно затмит даже гатчинские чудеса.

Мне показалось или скользнула ирония в последней фразе? Странно.

Поднявшись, я водрузил ларец на центр стола, на вышитую скатерть. Щелкнули замки. Моя рука легла на крышку. Сейчас все шестеренки встанут на свои места.

Матовая кожа, блеск серебряных уголков — здесь, среди потемневших от времени окладов и строгого аскетизма, этот футляр выглядел органично. Спину жгло перекрестное внимание зрителей. Митрополит сканировал меня, казначей нервно потирал запястье, а молодой инок, забыв о приличиях, тянул шею, сгорая от любопытства.

— Ваше Высокопреосвященство, — я слегка поклонился. — Истинное мастерство, как и вера, требует тишины и полумрака, чтобы раскрыть свою суть. Свет мирской суеты здесь будет лишним. Позволите?

Митрополит, обдумывая просьбу, медлил лишь секунду, затем кивнул келейнику. Тяжелые бархатные шторы, повинуясь беззвучному движению слуги, отсекли солнечный день, а следом погасли и лишние свечи. Кабинет погрузился в таинственный сумрак, где лики святых обрели объем и начали внимательно следить за происходящим. Сцена была готова.