Аудиенция была окончена. Императрица вернулась к гостям, сияя и раздавая улыбки, а я, отвесив поклон, отступил в спасительную тень портьер. Информация требовала обработки. Я получил то, о чем мечтал. Почти получил. Оставался пустяк — оплатить счет. Еще одно чудо. Благо, тут уж у меня не было строгих сроков. Зато известна награда.

Обратный путь лежал сквозь беззвездную мглу. Полозья ритмично скрипели по укатанному тракту, убаюкивая. Воронцов задержался у Императрицы.

Утонув в меховых подушках, я смежил веки. Организм, работавший на адреналине, начал сбоить: батарейка села. Мышцы налились свинцом, в голове гулял сквозняк. Дворянство. Титул был почти у меня в кармане, но ценник, выставленный Марией Феодоровной, кусался. «Еще один шедевр». Легко сказать. Где искать идеи, которые снова удивят ее?

— Ну что, мастеровой, вкусил монаршей ласки? — голос Толстого донесся сквозь мысли. — Сладка, как патока, только зубы от нее потом крошатся.

— Есть такое дело, — не стал лукавить я.

Больше до самого особняка мы не проронили ни слова.

«Саламандра» встретила нас темными провалами окон верхних этажей, но внизу, в общей трапезной, жизнь еще теплилась — сквозь занавески пробивался теплый желтый свет. Заскочив в кабинет, я вышел чтобы ополоснуться, но уловил гул голосов. Точнее, солировал один — звонкий, срывающийся на фальцет от восторга, а остальные служили ему восхищенным хором.

Я замер в тени арки. Сцена, открывшаяся мне через приоткрытую дверь, напоминала рождественскую открытку. У жарко натопленной печи, в пятне света от масляного фонаря, сбилась в кучу вся моя «семья». На высоком табурете, как на трибуне, восседал Прошка, окруженный Степаном, Ильей и подмастерьями. Даже строгая Варвара Павловна застыла у порога, прижимая к груди сонную Катеньку, и улыбалась одними уголками губ. Чуть поодаль, прислонившись плечом к косяку, маячил Кулибин. Вид он делал независимый, будто эта болтовня его не касается, но глаза выдавали — старик жадно слушал.

Прошка же, отчаянно жестикулируя, живописал наш триумф:

— … и тут Мастер — раз! — на ракушку давит. А она, иродова душа, ни с места! У меня аж сердце в пятки ушло, думаю — всё, сейчас нас в кандалы и на каторгу! Государыня бровь изогнула — страшно смотреть, а княжна, змеища, уже лыбится, радостная такая! Конец, думаю! А Григорий Пантелеич стоит — скала! Спокойный, только усмехнулся. «Смутилась, — говорит, — девица»… Взял у княжны шпильку, махонькую такую, ткнул куда-то в бок — щелк! И снова нажал!

Он выдержал эффектную паузу. Катенька, слушавшая с открытым ртом, судорожно втянула воздух.