Наблюдая за ее манипуляциями, я фиксировал каждый нюанс: это действо выходило далеко за рамки принятия дара. Публичная инвентаризация. На глазах у всего двора она клеймила вещь, вписывая «Малахитовый Грот» в реестр личной сокровищницы. Удовольствие на ее лице читалось без всяких оптических приборов.

— Маэстро, — бросила она застывшему с палочкой дирижеру. — Мы, кажется, прервали ваш полонез?

Музыка, получив высочайшее дозволение, грянула с удвоенной энергией. Лакеи, словно тени, скользнули вдоль стен, поправляя свечи и заново их зажигая. Бал покатился дальше по своим рельсам. Однако вектор внимания сместился. Разговоры, взгляды, шепотки — всё притягивалось к маленькому столику, где жил своей механической жизнью мой малахитовый шедевр. Сквозь музыку до меня долетали обрывки сплетен: «…чернокнижие, истинный крест…», «…душу заложил, не иначе…», «…казна не потянет такую цену…».

Едва заметный жест императрицы вывел меня из задумчивости. Следовать за ней.

Мы уединились в глубокой оконной нише, выходящей в заснеженный парк. Здесь, за плотными портьерами, шум бала звучал приглушенно, словно через вату, а от ледяного стекла тянуло холодом, приятно остужающим разгоряченное лицо. Свита, проявив чудеса тактичности, испарилась. Приватная аудиенция.

— Как вы себя чувствуете, мастер? — в голосе Марии Феодоровны исчезли металлические нотки самодержца, уступив место почти материнской заботе. — Тяжко далась эта работа?

— Труд был велик, Ваше Величество, — ответил я, разглядывая наши отражения в темном стекле. Язык во рту, пересохшем от волнения, ворочался с трудом. — Но результат, смею надеяться, того стоил.

— Более чем, — она выдержала паузу, наблюдая за вальсом снежинок за окном. — Впрочем, не спешите обольщаться. Вы явили чудо. А двор наш ненасытен: теперь от вас будут ждать чудес постоянно.

Тон императрицы неуловимо изменился.

— Екатерина слов на ветер не бросает. Она напомнит о своем заказе, причем весьма скоро. Характером она пошла в покойного отца: нетерпелива, властна и совершенно не ведает слова «нет». Мой вам дружеский совет: не испытывайте ее терпение.

Информация была принята. Это не дежурное предостережение. Мария Феодоровна, отлично зная свою дочь, фактически давала мне инсайд, пытаясь уберечь от монаршего гнева.

— О сроке, назначенном Ее Высочеством, я помню твердо, — поклонился я. — И все же, прежде чем приступить к новому делу, я дерзну просить о передышке. Эта гонка отняла у меня все силы.

— Вы ее заслужили, — она благосклонно склонила голову, визируя мое прошение. — Отдыхайте. Сбирайтесь с силами. Поверьте мне, они вам понадобятся. Придержу пыл своей дочери какое-то время.