Я сидела на диване и смотрела, как он вкручивает винты, шуршит пакетами с фурнитурой, хмурится над инструкцией. Руки у него красивые. Всегда мне нравились. Большие, тёплые, надёжные на вид. Обманчиво надёжные.

— Ты был у них? — спросила я.

— Да.

— Как дети?

— Нормально.

Это «нормально» меня уже бесило. Мужское универсальное слово, которым можно прикрыть и температуру, и ненависть подростка, и разбитый брак, и почти любое внутреннее кровотечение.

— Нормально — это как?

Он не поднял головы.

— Глеб скучает. Матвей злится.

— А она?

Винт в его пальцах остановился.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Зачем тебе?

— Затем, что я хочу знать, как чувствует себя женщина, у которой ты только что был.

Он медленно выпрямился. Посмотрел на меня так устало, что мне самой стало мерзко.

— Очень плохо, наверное. Довольна?

Я вздрогнула.

— Я не про это.

— А про что? Хочешь, чтобы я описал тебе её лицо? Сколько раз она заплакала? Как посмотрела на меня? Лиз, ты иногда сама не понимаешь, в каком месте переходишь грань.

Я стиснула подлокотник дивана.

— А ты сам понимаешь, в каком месте живёшь на две памяти сразу?

Он ничего не ответил. Снова сел к кроватке.

Я встала, подошла к окну, уткнулась лбом в стекло. На улице смеркалось. В соседнем доме горел тёплый жёлтый свет, и мне вдруг представилось, как Вера там сейчас накрывает детям ужин. Как Матвей с мрачным лицом садится за стол. Как маленький Глеб болтает ногами. Как Андрей раньше входил туда, снимал обувь, спрашивал, что на ужин, и это была его жизнь. Законная. Основная. Та, из которой я его выдернула.

Мне стало дурно от собственных мыслей.

— Я не хочу быть чудовищем, — сказала я тихо.

Он поднял голову.

— Никто и не говорит, что ты чудовище.

— Но я же… — Голос сорвался. — Я же понимаю, что сделала. И всё равно не могу просто исчезнуть. Потому что люблю тебя. Потому что у меня ребёнок. Потому что я тоже хочу, чтобы кто-то был рядом, когда мне страшно. Это что делает меня? Кем?

Он долго смотрел на меня.

Потом встал, подошёл и обнял.

Не страстно. Не как любовник. Просто крепко, по-человечески.

И это было почти хуже.

Потому что именно в такие моменты я снова верила, что всё не зря. Что мы не только ошибка, похоть и разрушение. Что между нами есть что-то настоящее.

Я уткнулась ему в грудь и закрыла глаза.

— Ты жалеешь? — спросила я шёпотом.

Он замер.

Это было еле заметно, но я почувствовала всем телом.

Замер — значит, вопрос попал в самое больное место.

— О чём? — спросил он осторожно.

Я отстранилась и посмотрела на него.

— Обо мне.

Вот так. Не «об измене». Не «о ребёнке». Обо мне.

Он провёл ладонью по моим волосам.