— О чём ты думаешь? — спросила она.
Я убрал руку.
— Ни о чём.
Она отвела взгляд первой.
И я понял: она не поверила.
Как и Вера тогда, на веранде.
Как и все женщины, которых я пытался кормить этим бесконечным мужским «ничего».
Глава 13 Вера
Через неделю после суда у меня сломался забор.
Если быть точной — не сломался, а окончательно признал бессмысленность своего существования. Одна из секций у калитки и так держалась на честном слове, двух ржавых саморезах и моём упрямом «потом починим». Ночью прошёл ветер, Арчи утром по привычке рванул носом створку, и вся эта красота с жалобным скрежетом перекосилась набок.
Я стояла во дворе с кружкой остывшего кофе и смотрела на повисшую секцию так, будто это был личный манифест моей жизни.
Ну конечно.
Муж ушёл. Сын старший разговаривает так, как будто ему уже сорок и он многое про меня понял. Младший научился просыпаться среди ночи и идти не в туалет, а проверить, на месте ли я. Собака в стрессе линяет так, что скоро можно будет свалять из него второго дога. А теперь ещё и забор решил красиво лечь в обморок.
— Мам, а почему он кривой? — спросил Глеб, выйдя на крыльцо с бутербродом.
— Потому что у него тоже тяжёлый период.
— Как у тебя?
Я медленно повернула голову.
— Спасибо, сынок. Очень поддержал.
Он улыбнулся, не до конца понимая, чем именно попал. Детская точность страшнее рентгена.
Матвей вышел чуть позже, с рюкзаком на одном плече, наушниками в руках и тем лицом, с которым подростки обычно идут либо на контрольную, либо на казнь. Посмотрел на забор, на меня, на дога, который уже примерялся мордой, нельзя ли помочь разрушению дальше.
— Папе звонила? — спросил он.
Я стиснула кружку крепче.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это мой забор.
— И что?
— И то. Не всё теперь надо решать через него.
Матвей посмотрел на меня внимательно. Дольше обычного.
— Упрямая.
— В кого бы.
— Ну, не в папу точно. Он, как выяснилось, вообще не умеет решать проблемы. Только создавать.
Я поморщилась.
— Матвей.
— Что? Это правда.
Правда. Да. Но мне всё чаще становилось страшно от того, как много яда он носит внутри. Подростковая злость умеет затвердевать в характер, если её вовремя не развязать.
— Иди в школу, — сказала я мягче. — Я что-нибудь придумаю.
— Угу.
Он ушёл, но я успела заметить, что у калитки всё-таки задержался, проверил, чтобы она не упала совсем. Вот так и жил теперь мой старший сын: вслух резал, молча подстраховывал.
Я обзвонила два номера, которые дал сосед по улице ещё в начале ремонта. Один не отвечал, второй обещал «на неделе, может быть». На неделе. Может быть. То есть никогда.