Вера пришла раньше.

Я увидел её сразу, ещё с лестницы. Тёмное платье, собранные волосы, папка с документами на коленях, лицо спокойное до той степени, которая уже выглядит как форма защиты. Она не поднялась мне навстречу. Не вздрогнула. Только посмотрела — коротко, прямо, будто отмечая: да, явился.

И всё.

Ни одной лишней эмоции.

От этого мне стало хуже, чем если бы она демонстративно отвернулась.

— Привет, — сказал я, подойдя.

— Здравствуй.

Официально. Почти чужим голосом.

Я сел через одно кресло.

— Как дети?

Вопрос прозвучал убого. Я понял это сразу. Как будто других тем у нас больше нет и быть не может. Хотя, наверное, так и было.

— Нормально.

Я чуть не усмехнулся.

Моё же слово. Возвращённое мне, как пустая консервная банка.

— Глеб кашлял вчера? — спросил я.

Она на секунду прикрыла глаза.

— Андрей, давай не будем играть в семейную планёрку перед разводом.

Я замолчал.

В коридоре кто-то громко засмеялся. Потом хлопнула дверь кабинета. Жизнь продолжала быть непристойно обычной.

— Лиза как? — спросила вдруг Вера.

Я повернул голову.

— Что?

— Спрашиваю, как беременная любовь всей твоей внезапной жизни.

— Не надо.

— Что именно? Интересоваться здоровьем будущей матери твоего ребёнка?

В её голосе не было крика. Только тонкая сталь, от которой хотелось или защищаться, или сдаться.

— Это не твоё дело, — сказал я.

Она медленно кивнула.

— Наконец-то мы в чём-то согласны.

Я провёл ладонью по лицу.

— Зачем ты так?

Вопрос слетел раньше, чем я успел его остановить. Глупый, беспомощный. Как будто я правда не понимал, откуда в ней эта холодная злость.

Вера посмотрела на меня почти с изумлением.

— Ты сейчас серьёзно?

Я не ответил.

И в этот момент мне впервые стало по-настоящему ясно, как выглядит мужская слепота со стороны. Ты делаешь что-то чудовищное, потом приходишь с виноватым лицом и внутри всё равно сохраняешь крошечное ожидание, что другая сторона будет страдать красиво, умеренно, не слишком разрушительно для твоей совести.

А она не обязана.

— Я не узнаю тебя, — сказал я тихо.

Её губы дрогнули. Не улыбка. Что-то хуже.

— А я тебя узнала слишком хорошо.

Нас вызвали почти сразу.

В зале всё было казённо, скупо, почти обидно просто. Ни трагизма, ни пафоса — только стол, судья, бумаги, сухие вопросы. Когда распадается большая жизнь, оказывается, что государству на это нужно всего несколько официальных формулировок.

Семейные отношения прекращены.

Совместное проживание не ведётся.

Примирение невозможно.

Невозможно.

Я слышал это слово, и внутри всё сжималось. Не потому что мечтал сейчас броситься Вере в ноги. Не потому что не понимал, как далеко всё зашло. А потому что мозг упрямо не успевает за последствиями. Где-то глубоко в тебе ещё живёт иллюзия обратимости. Что всё, даже самое страшное, можно как-то отмотать, договорить, дотянуть, переждать.