— Я ему сейчас дам по голове! — донеслось следом.
Я невольно улыбнулась.
Андрей тоже.
И вот эта одновременная улыбка — короткая, родительская, слишком общая — вдруг ударила сильнее, чем все его комплименты.
Потому что здесь было настоящее наше.
Не брак.
Не постель.
Не измена.
Дети.
То, что никуда не денешь.
Он подошёл к двери.
— Я, наверное, пойду.
— Наверное.
— Если что-то понадобится…
— Не надо.
Он кивнул.
Потом вдруг задержался у порога кухни и сказал тихо:
— Я рад, что ты вернулась.
Сердце сжалось.
Господи, как же некстати некоторые слова.
— Дети тоже, — ответила я.
Он посмотрел так, будто услышал разницу.
И ушёл.
Когда дверь закрылась, я долго стояла посреди кухни, с бутылкой воды в руке, и слушала, как наверху спорят мальчики, как Арчи бьётся хвостом о шкаф, как дом снова наполняется моим присутствием.
На подоконнике в темноте едва угадывался куст.
Я подошла к окну.
Почки стали больше.
Ещё чуть-чуть — и будут листья.
Глава 25 Андрей
После возвращения Веры дети будто выдохнули.
Даже Матвей.
Он, конечно, не кинулся обниматься и не начал снова разговаривать со мной по-человечески, но в нём исчезла та особая натянутость, которая последние недели делала его похожим на человека, постоянно готового к удару. А Глеб вообще пришёл в такое возбуждение, будто мать не из командировки вернулась, а с Луны, и теперь должна срочно восполнить ему все пропущенные сказки, макароны и поцелуи в макушку.
Я видел это — и радовался.
И ревновал.
Нелепо, глупо, стыдно, но да. Потому что у Веры было то, чего не было ни у меня, ни у Лизы, ни у кого вообще: дети рядом с ней мгновенно становились собой. Без оглядки. Без внутренней защиты. Даже в усталости, даже в ссорах, даже в слезах.
Дом вокруг неё собирался.
А вокруг меня в последнее время всё только трещало.
Лиза становилась всё тяжелее. Физически — живот уже был огромный, походка осторожная, медленная. Эмоционально — тоже. Она то цеплялась за меня, то отталкивала. То просила просто посидеть рядом, положив руку ей на живот, пока ребёнок шевелится, то смотрела с таким выражением, будто я уже предал её наперёд.
И, если честно, где-то глубоко я понимал: возможно, так и есть.
Потому что любовь — или то, что я за неё принимал, — не выдержала столкновения с реальностью. А реальность в виде ночных подъёмов, чужих детей, ревности, моей тоски по бывшему дому и её постоянного страха оказалась куда тяжелее тайных встреч и красивых слов.
Мы не были семьёй.
Мы были последствиями.
Это понимание сидело во мне занозой, и от него хотелось выть.
В ту неделю Глеб простыл.
Ничего серьёзного: насморк, красное горло, капризы. Но ночью температура поднялась выше тридцати восьми, и я повёз его к Вере, потому что по графику он должен был быть у меня, а по совести — у матери.