Не больно даже.

Опасно.

Потому что память — предательница. Ей дай картинку, и она тут же дорисует всё остальное.

— Спасибо, — сказала я ровно.

Матвей взял мою сумку.

— Я отнесу.

Глеб уже тянул меня за руку:

— Мам, а я у папы жил! И Арчи на Лизин плед спал! И у неё живот вот такой! И папа кашу не умеет! И Матвей её бесил!

— Глеб, — прошипел брат.

— А что? Это правда!

Я засмеялась.

Не из-за Лизы. Из-за этого потока жизни. Из-за того, что, оказывается, даже в разваленной семье дети умудряются нести комический материал.

Андрей смотрел на меня. Я чувствовала.

Когда дети наконец унеслись в комнату наперебой показывать рисунки, машинки и «что у нас тут без тебя было», мы остались на кухне вдвоём.

Неловкость повисла сразу.

На столе — кастрюля. В мойке — чашки. На стуле — Глебова кофта. На подоконнике — мои травы. И посреди всего этого — он, будто временно вставленный обратно в кадр.

— Как доехала? — спросил Андрей.

— Нормально.

— Устала?

— Да.

— Дети тебя очень ждали.

Я кивнула.

Потом машинально открыла холодильник, достала воду, отпила прямо из бутылки.

И вдруг поняла, что он смотрит на меня с таким выражением, будто сам ждал не меньше детей.

— Что? — спросила резко.

Он моргнул.

— Ничего.

— Нет, это как раз не «ничего». Что?

Андрей провёл рукой по затылку. Жест знакомый до судороги.

— Ты… — Он запнулся. — Ты хорошо выглядишь.

Я замерла с бутылкой в руке.

Ну конечно.

Стоит женщине на пару недель вынырнуть из тонущего быта, выспаться пару раз в гостинице, походить в рабочей одежде, где на ней не висят детские руки и не липнет собачья шерсть, как бывший муж внезапно замечает, что она ещё женщина.

Потрясающе своевременно.

— Спасибо, — ответила сухо. — Удивительно, как командировки омолаживают.

Он вздохнул.

— Не обязательно сразу колоться.

— А ты не обязательно сразу делать вид, что имеешь право смотреть на меня так.

Он молчал.

И вот в этой паузе произошло что-то едва уловимое, но очень важное: я увидела, что он скучал не только по детям. И это знание обожгло странным, тёмным удовлетворением.

Нет, мне не стало легче.

Нет, я не расцвела от мысли «ага, понял, кого потерял».

Но внутри что-то очень тихо, почти недобро выпрямилось.

Поздно. Да. Но понял.

— Она как? — спросила я вдруг.

Он поднял глаза.

— Кто?

— Не валяй дурака, Андрей.

Он опустил взгляд на стол.

— Нормально.

— Ребёнок?

— Тоже.

— Хорошо.

Сказала и сама удивилась. Не доброте — спокойствию.

Когда ты долго живёшь в боли, однажды приходит усталость даже от ненависти. Не прощение. Просто организм больше не может всё время гореть.

Из комнаты донёсся крик Глеба:

— Мама! А Матвей говорит, что ты без нас отдыхала!