Во дворе у стены стоял мой куст.
Я вдруг вспомнила, что так и не посадила его.
Сняла куртку, взяла лопату и пошла в палисадник.
Земля после дождя была мягкой. Тяжёлой. Послушной.
Я копала быстро, зло, почти яростно. Комья летели в стороны, руки дрожали, волосы падали на лицо. Потом достала куст из пакета и опустила в яму.
Тонкие колючие ветки качнулись.
— Ну давай, — сказала я сквозь зубы. — Приживайся.
Как будто это было не про растение.
Глава 9 Андрей
Развод начался ещё до суда.
Не на бумаге. В теле.
В привычках.
В том, как ты вдруг понимаешь, что больше не знаешь, куда ставить кружку утром. Что никто не покупает твою зубную пасту автоматически. Что ребёнок не прибежит вечером показать дурацкую аппликацию. Что старший сын не хлопнет дверцей холодильника так, будто лично тебе мстит за все проблемы человечества. Что собака не влезет на полкровати, сделав вид, будто весит двадцать килограммов, а не семьдесят.
С Лизой было тихо.
Слишком тихо.
Она старалась. Я это видел. Готовила, хотя её мутило от запахов. Искала кроватку в интернете. Говорила о ребёнке. Спрашивала, какие обои лучше в уголок для малыша, хотя уголком была половина комнаты. Пыталась строить из будущего хоть какую-то мебель.
А я всё время жил как человек, которого выдернули из контекста. Здесь даже тишина была другой. У Веры тишины вообще не существовало. Там всегда кто-то хлопал дверью, требовал хлеба, искал носки, спорил, смеялся, ругался на Арчи, ронял ложку, включал воду, забывал выключить свет. Жизнь орала на всех частотах. А здесь каждое движение было слышно.
Я начал задерживаться на работе по-настоящему.
Ирония, которую оценил бы только очень злой бог: раньше врал, что задерживаюсь на работе, чтобы ехать к любовнице. Теперь правда задерживался на работе, чтобы не ехать домой к женщине, ради которой разрушил семью.
Через неделю после того вечера я забирал Глеба на прогулку.
Вера открыла дверь молча. Не впустила. Просто вывела сына в куртке и шапке, хотя на улице было уже тепло. Видимо, с детьми ей думалось легче в ритуалах: надеть, застегнуть, проверить, не забыл ли салфетки.
— Привет, папа! — Глеб повис у меня на шее так резко, что я чуть не пошатнулся.
И сердце, сволочь, сжалось.
— Привет, герой.
Он пах домом. Соком. Пластилином. Детским шампунем. Моим сыном.
— А мы куда? — спросил он сразу.
— В парк. Мороженое. Машинки. Как договорились.
— И на качели!
— И на качели.
Он засмеялся. А я поднял глаза на Веру.
Она стояла на крыльце в домашней кофте, без косметики, бледная, но собранная. Глаза сухие. От этой сухости мне было хуже, чем если бы она кричала.