— Пап, а когда ты обратно домой?
Я застыл.
Вера тоже.
— Не знаю, сынок, — ответил я наконец.
— А если ты не знаешь, то откуда мама знает?
Вера медленно поднялась.
— Глеб, иди руки мыть, — сказала она мягко, но так, что стало ясно: тему закрываем.
Когда он убежал, мы остались вдвоём.
Я хотел сказать что-нибудь человеческое. Нормальное. Не про документы, не про время возвращения, не про лекарства.
Например: «Ты держишься?»
Или: «Прости».
Или: «Я не хотел, чтобы тебе было так больно».
Но все эти фразы вдруг показались настолько ничтожными, что я промолчал.
Она смотрела на меня устало. Без ненависти даже уже. И это было страшнее.
— Ты похудел, — сказала она вдруг.
Я моргнул.
— Что?
— Похудел, говорю. Скулы торчат. Лиза не кормит?
Я почувствовал укол злости.
— Не надо.
— А что? Ты же просил нормально разговаривать.
— Я не просил издеваться.
Она усмехнулась. Почти весело. Почти неузнаваемо.
— Издеваться? Андрей, милый, издевательство — это когда женщина случайно узнаёт от беременной девицы у себя на веранде, что её муж будет папой ещё раз. А это так. Наблюдение.
Я сжал зубы.
— Можно без неё?
— Без кого?
— Без Лизы в каждом разговоре.
— Правда? — Она наклонила голову. — А что так? Тебе неприятно, что у твоих решений теперь есть имя?
Мне захотелось шагнуть к ней, взять за плечи, встряхнуть, заставить прекратить этот холодный, точный, почти спокойный тон. Потому что он резал хуже истерики.
Но я только выдохнул.
— Я пришёл не ругаться.
— А зачем?
Вопрос прозвучал просто. Но я не смог ответить.
Потому что формально — за ребёнком. А если честно? Чтобы ещё раз постоять у своего дома. Увидеть её. Поймать хотя бы отзвук старой жизни, в которой всё ещё было понятно.
— Ясно, — сказала Вера, не дождавшись.
Она развернулась, но я вдруг выговорил прежде, чем успел остановиться:
— Мне плохо.
Она замерла спиной ко мне.
Молчание длилось всего секунду, но в ней успела уместиться целая моя надежда на жалость. На ту самую женскую мягкость, которой я пользовался много лет, иногда даже не замечая этого. Сказать: «Мне плохо» — почти автоматическая мужская кнопка. Как будто если тебе плохо, твоя вина становится чуть легче.
Вера обернулась.
Лицо у неё было непроницаемое.
— А мне, по-твоему, курорт? — спросила она тихо.
И я понял, что впервые в жизни эта кнопка не сработала.
Глава 10 Лиза
Я знала, что у него двое детей.
Знала, что он будет к ним ездить. Что будет созваниваться. Что не перестанет быть отцом только потому, что живёт теперь со мной. Я повторяла это себе как мантру, как взрослую, правильную мысль, которая должна была сделать меня лучше. Терпимее. Мудрее.