На том конце стало тихо.
Потом свекровь сказала холоднее:
— Ты сейчас говоришь на эмоциях.
— Конечно. А как ещё говорят женщины, которым изменили?
— Я просто хочу, чтобы ты не настраивала детей против отца.
Я засмеялась.
И смех мой ей, кажется, не понравился.
— Не волнуйтесь. Ваш сын отлично настраивает детей против себя сам.
— Вера…
— Нет, это вы послушайте. Я двадцать лет была ему женой. Не мешала видеть детей. Не устраиваю сцен при них. Не поливаю его грязью. Но если вы позвонили, чтобы мягко намекнуть, что где-то тут есть и моя вина, то лучше не продолжать.
Свекровь вздохнула.
— Мужчины не уходят просто так.
Вот оно.
Я даже не удивилась. Ждала, наверное.
— Тогда пусть ваш сын составит официальный перечень причин, по которым можно оплодотворять любовницу, и пришлёт мне по почте, — ответила я очень ровно. — А до тех пор давайте без народной мудрости.
И положила трубку.
Руки тряслись.
Матвей, стоявший в дверях кухни, сказал только:
— Красиво.
Я повернулась.
— Давно стоишь?
— С «мужчины иногда совершают ошибки».
— Подслушивать нехорошо.
— А бабушке говорить хрень — хорошо?
Я фыркнула.
— Тоже верно.
Он подошёл к холодильнику, достал сок, налил себе в стакан.
— Папа звонил, — сказал как бы между прочим.
— И?
— Спрашивал, как я.
— А ты?
— Сказал: «Нормально, если не считать того, что ты идиот».
Я уставилась на него.
— Матвей!
Он пожал плечами, но в глазах мелькнуло удовлетворение.
— Что? Я был вежлив.
— Это не вежливо.
— Зато честно.
Я хотела отругать. Правда. Надо было. Но сил на педагогически правильную реакцию не нашлось.
— Он всё равно твой отец.
— К сожалению.
И ушёл наверх, оставив меня на кухне с ощущением, что дети взрослеют иногда не годами, а одним чужим предательством.
Ночью я снова вышла к кусту.
Фонарик с веранды мягко освещал палисадник. Почва тёмная, влажная. Листьев ещё нет, только почки. Но живые. Упрямые.
Я стояла и смотрела на них долго.
Потом вдруг поймала себя на мысли, что впервые за эти недели думаю не о том, как выжить, а о том, как жить дальше.
Не с кем.
Не ради кого.
А именно как.
Эта мысль была ещё крошечной, страшной, почти болезненной. Но уже другой. Не про спасение руин. Про строительство.
Я не знала тогда, что вместе с ней во мне зарождается ещё кое-что.
Не просто злость.
Не просто обида.
А очень тихое, очень точное желание однажды заставить его почувствовать то же самое.
Не словами.
Не скандалом.
И нет, я ещё не называла это местью.
Но семя уже легло в землю.
Глава 12 Андрей
На первое судебное заседание мы пришли как чужие люди, которым по ошибке выдали общее прошлое.
В коридоре пахло пылью, бумагой и дешёвым кофе из автомата. Люди сидели на пластиковых стульях, листали документы, разговаривали вполголоса, кто-то ругался в телефон, чей-то ребёнок ел печенье и крошил на пол. Мир разводов, долгов и алиментов — унылый, приземлённый, без музыкального сопровождения.