Не за сцену. За неё.
— Тише, — сказал я, делая шаг. — Успокойся.
— Не подходи!
— Лиза…
— Ты хочешь знать, что я думаю? — Голос у неё дрожал. — Я думаю, что если бы тогда, в самом начале, Вера сказала тебе: «Уходи», — ты бы, может, и ушёл ко мне. А если бы сказала: «Останься», — ты бы остался там. Потому что ты не выбирал. Ни разу по-настоящему. Всё выбирали обстоятельства, женщины, беременность, скандалы, суд. Все, кроме тебя.
Я замер.
Слова били точно.
Слишком точно.
— Это неправда, — произнёс я глухо.
— Правда.
— Я ушёл.
— Тебя выгнали.
Вот и всё.
Фраза, от которой не защититься.
Я чувствовал, как в груди поднимается волна злости — на неё, на себя, на мир, на Веру с её новым мужиком, на Лизу с её невыносимой правотой, на всю эту жизнь, которую я сам превратил в непроходимую грязь.
— Хватит, — сказал я жёстко.
— А что? Больно слышать?
— Хватит, я сказал.
Она смотрела на меня тяжело, почти с ненавистью.
Потом вдруг тихо произнесла:
— Ты её всё ещё любишь.
Я не ответил.
И молчание ответило за меня.
Глава 17 Вера
Летом люди почему-то особенно любят лезть в чужую жизнь.
Может, жара размягчает не только асфальт, но и границы. Может, открытые окна, дворы, лавочки и дачи создают иллюзию, что всё общее — воздух, черешня, слухи, чужие трагедии.
После того как Андрей ушёл, я очень быстро стала в нашем посёлке предметом тихого, липкого интереса.
Мне не задавали прямых вопросов. Почти. Но было это характерное:
— Ой, ты одна сегодня?
— А Андрей в городе?
— Что-то давно его не видно.
— Как ты, держишься?
Последнее особенно бесило. Потому что в переводе с соседского это означало: мы всё знаем, но хотим, чтобы ты сама выдала подробности.
Я научилась улыбаться так, чтобы люди отступали на полшага.
С Глебом стало сложнее. В садике кто-то ляпнул при нём, что «папа теперь живёт с другой тётей». Дети ведь слышат обрывки разговоров взрослых и несут их, как стекло, прямо туда, где больнее всего.
Он пришёл домой молчаливый. Не ел. Потом вдруг спросил, пока я мыла яблоки:
— А та тётя красивая?
Я чуть не выронила нож.
— Какая тётя?
Он пожал плечами, не глядя на меня.
— Которая у папы.
Иногда мне кажется, что материнство — это непрерывное искусство не умереть лицом.
Я выключила воду.
— Кто тебе сказал?
— Никто. Я сам знаю.
Ложь. Плохая, детская, прозрачная. Но он держался за неё как за щит.
— Глеб…
— Она красивее тебя?
Вопрос влетел под рёбра так, что мне пришлось опереться ладонью о стол.
Вот. Вот оно. Не мой внутренний ночной страх, не бабские комплексы перед зеркалом, а голос моего пятилетнего сына, которому кто-то уже успел объяснить мир через призму «красивее — значит, забрали».