Я присела перед ним на корточки.

— Слушай меня внимательно. Папа ушёл не потому, что кто-то красивее. И не потому, что с тобой или со мной что-то не так. Понял?

Он смотрел недоверчиво.

— Тогда почему?

Господи, опять это «почему».

Я взяла его ладошки в свои.

— Потому что взрослые иногда делают очень глупые и очень плохие вещи. Даже если любят.

— Папа плохой?

Я закрыла глаза на секунду.

— Папа… — Голос сел. — Папа сделал плохую вещь.

Он думал долго.

Потом спросил совсем тихо:

— А если я вырасту, я тоже уйду к другой тёте?

У меня оборвалось сердце.

Я обняла его резко, крепко.

— Нет. Слышишь? Нет. Ты вырастешь и будешь лучше. Намного лучше.

Он прижался ко мне всем тельцем, тёплым, доверчивым. И я вдруг поняла, что ненавижу Андрея не только как мужа. Ещё и как отца, который своим выбором уже успел подпортить сыну представление о мужской любви.

Вечером приехала моя подруга Жанна.

Мы дружили со второго курса. Она была из тех женщин, которых в юности считают слишком громкими, а после тридцати — бесценными. Прямая, ухоженная, с нервной энергией в движениях и острым языком, который в хорошие дни лечил, а в плохие добивал.

— Ну, показывай своё поле боя, — сказала она с порога, обнимая меня.

— Ужинать будешь?

— Обязательно. И сплетничать. И ругаться. И, если надо, хоронить твоего бывшего по частям.

— Ты очень поддерживающий человек.

— Я знаю.

Пока дети играли во дворе, а Арчи требовал внимания так, словно Жанна приехала исключительно к нему, мы сидели на кухне с вином. Точнее, я с вином, она за рулём — с лимонадом. И я рассказывала всё по второму кругу, но уже другим голосом. Не тем, которым вываливают гной. Тем, которым проверяют, не осталось ли внутри ещё осколков.

Жанна слушала, иногда вставляла короткое:

— Козёл.

— Слабак.

— Боже, как банально.

— Не смей искать в себе проблему.

Потом спросила:

— Ты его обратно хочешь?

Я подняла глаза.

— Что?

— Ну, не ори. Это нормальный вопрос. После такого часто хотят. Даже если ненавидят.

Я покрутила бокал в пальцах.

Хотела ли я?

Моё тело, моя память, мои привычки, моя двадцатилетняя жизнь — да, они всё ещё тянулись туда, где был он. Иногда ночью я почти физически ощущала пустое место в кровати, как ампутированную конечность. Иногда ловила себя на мысли: надо Андрею сказать… и только потом вспоминала, что говорить больше не надо.

Но хотела ли я его обратно как человека, который снова войдёт в мой дом, сядет за мой стол и будет мужем?

Нет.

Нет — слишком хрупкое слово для такой большой боли, но всё же именно оно.

— Не знаю, — соврала я.

Жанна прищурилась.

— Врёшь.

— Спасибо за деликатность.