— Ночью? — спросила глухо.

— Мне нужно остыть.

— Отлично. Только не забудь вернуться в ту квартиру, где у тебя недоразобранная новая жизнь.

Он дёрнул щекой. И ушёл.

А я осталась.

С ребёнком, который вдруг начал толкаться так активно, будто тоже возмутился мужской тактикой «мне надо пройтись». С горящим лицом. С глупым желанием позвонить кому-нибудь и сказать: заберите меня отсюда, я не вывожу.

Но звонить было некому.

Мать жила в другом городе, отношения у нас были вежливые, как у людей, которых родство застало врасплох. Подруги? Да, у меня были знакомые, были девчонки, с которыми можно сходить выпить кофе или обсудить косметику. Но не те, перед кем можно развернуть вот эту грязную, стыдную, сложную правду и не увидеть в глазах смесь осуждения и любопытства.

Любовница беременна от женатого мужчины — плохой социальный статус для искренних ночных звонков.

Я пошла на кухню, налила себе воды, потом не удержалась и всё-таки расплакалась. Стоя у раковины, опираясь на столешницу, как старая женщина. Беззвучно сначала, потом уже всхлипывая, с тупой болью в горле.

Самое унизительное в моей ситуации было даже не то, что я оказалась «той самой». А то, что при всей внешней выигрышности моего положения — он со мной, жена знает, ребёнок будет — внутри я чувствовала себя не победительницей, а человеком, которого вот-вот сдвинут с края стола.

Я любила Андрея.

Это было правдой.

Но ещё правдой было то, что рядом с ним я всё чаще чувствовала себя униженной.

Не прямыми словами. Не грубостью. Хуже — неопределённостью. Его тяжестью. Его мысленным отсутствием. Тем, как он всё время живёт чуть мимо настоящего.

И самое страшное — я понимала Веру.

Нет, не полностью. Я не имела права говорить «я знаю, как ей больно». Не знаю. Её боль другого сорта и масштаба. Но я понимала то, что, наверное, бесило бы её сильнее всего: он действительно не умеет выбирать до конца. Не умеет отрезать. Не умеет войти в новую жизнь целиком. Он как человек, который одной ногой уже на другом берегу, а другой всё ещё держится за доску моста, и в итоге падает в воду, утягивая за собой всех.

Когда он вернулся, был почти час ночи.

Я не спала. Сидела в полутьме на кухне, с холодной кружкой в руках.

Он вошёл тихо, увидел меня и замер.

— Ты чего не спишь?

Я чуть не засмеялась.

— А ты правда не понимаешь?

Он снял куртку.

— Лиза, давай не снова.

— А давай. Потому что если не снова, то когда? Когда я рожу? Когда ты увидишь её ещё с кем-нибудь? Когда поймёшь, что любить двоих — это вообще не подвиг, а просто трусость?

Он устало прикрыл глаза.

— Я не говорил, что люблю двоих.