— Я хочу понять, что происходит.
— Ничего не происходит.
Она улыбнулась. Коротко. Почти нежно. И от этой улыбки мне стало хуже, чем от возможного скандала.
— Тогда почему у тебя лицо человека, который боится собственного телефона?
— Господи, Вера…
— Это не работа.
Я промолчал.
Не потому что признал. Потому что любое слово было бы хуже молчания.
Она смотрела на меня так, будто пыталась найти на знакомом лице трещину, через которую уже можно заглянуть внутрь.
— Кто она? — спросила Вера.
Я почувствовал, как по спине прошёл холод.
Вот так. Без разгона. Без прелюдии. Женщинам часто не нужны доказательства, чтобы подойти к самому страшному вплотную. Им достаточно, что воздух изменился.
— Ты сейчас о чём вообще?
— Я сейчас о том, Андрей, что ты уже несколько месяцев живёшь так, будто дома тебе жмут стены. Что телефон у тебя прирос к руке. Что ты или раздражён, или отсутствуешь. Что на сына рычишь, на младшего смотришь как на помеху, а на меня — как на человека, который мешает тебе дышать. И если это не другая женщина, то тогда что?
Я хотел сказать: ты всё придумала.
Хотел сказать: у меня проблемы на работе.
Хотел сказать: ты сама в последнее время только и делаешь, что пилишь.
Хотел сказать что угодно, лишь бы выбраться из этой прямоты.
Но правда в том, что когда человек, с которым ты прожил большую жизнь, задаёт точный вопрос, ложь звучит слишком убого. Даже если он ещё не знает ответа.
— У тебя паранойя, — сказал я.
Это было слабее всего. И я понял это сразу.
Вера медленно кивнула. Не поверила. Просто что-то внутри себя отметила.
— Хорошо, — произнесла она. — Пусть паранойя.
Она развернулась и ушла в дом.
Я остался на веранде, с телефоном в руке и мерзким чувством, что трещина, которую я так долго затирал ладонью, сегодня впервые стала видна не только мне.
Глава 3 Лиза
Жена у него оказалась не такой.
Я не знаю, какой именно я её себе представляла. Наверное, уставшей. Запущенной. Из тех женщин, у которых вся жизнь на лице: суп, дети, ипотека, недосып, маршрут «магазин — садик — дом». Я не желала ей зла, правда. Просто очень хотела, чтобы между мной и тем, что я делаю, было хоть какое-то оправдание. А для оправданий всегда лучше, когда жена — не человек, а функция. Когда она давно не любит. Не видит. Не понимает. Не даёт. Не ценит.
Тогда всё будто бы не так страшно.
Тогда ты не воруешь у живого.
Но она была живая.
Это первое, что ударило меня там, на рынке, сильнее любого узнавания. Живая. Тёплая. Неидеальная, но красивая каким-то тихим, настоящим образом. Не девочка, конечно. Я моложе, свежее, стройнее — тут нечего притворяться, зеркало у меня есть. Но рядом с ней я вдруг впервые не почувствовала себя победительницей. Потому что победа — это когда ты забираешь то, что плохо лежало. А у неё ничего плохо не лежало. У неё всё было в руках. Дом, дети, собака, пакеты с землёй, даже эта дурацкая усталость на лице — всё было на месте, всё вписано, всё ей шло.